Бело-красное

I.       Россия не устаёт поражаться тому, как умело жизнь подкидывает ей неприятности. Кажется, что дела идут хорошо, а потом раз — и всё в одночасье меняется. Переворачивается вверх дном, чтоб их всех! И ты даже возмущаешься, говоришь, мол, жизнь, ты чего? Я не заслужил этого! Почему ты так строга ко мне? А она лишь коварно улыбается, подмигивает и надменно отворачивается.       Хотя на самом деле РСФСР больше чем уверена, что судьбе стало скучно, и она решила, что русская лучше всего подойдёт на роль клоуна. Ну или отец прав, и Россия действительно просто магнит для разного рода проблем.       Тьфу блин. Ну вот и как ей вообще жить с таким набором потенциального искателя приключений? Она хотела спокойно сидеть в этой деревеньке, и жить счастливо, а тут ей неожиданно подкладывают такую жирную свинью. Ладно, хорошо, не совсем жирную. Худую и очень бледную свинью. Морскую свинку.       В голове русской мелькает мысль о том, что называть этого парня даже морской свиньёй — некультурно, хоть и хочется, а посему решает остановиться на незамысловатой и не дающей никакой конкретики «неприятности».       Да, пожалуй, это подходит ему очень хорошо — этакая симпатичная проблемка. И не только потому что он оказался финским солдатом.       Проигрывая всю эту ситуацию в голове в очередной раз, Россия делает слишком резкое движение, из-за чего ножницы больно проходят лезвием по руке. Девушка шипит и промывает руки в тазике с уже красной тёплой водой. Наматывать бинт самой себе в принципе не очень удобно, а если руки трясутся от волнения, так вообще беда, однако профессионализм уже начинает давать о себе знать.       Когда последний узелок оказывается завязан, Россия с невероятным облегчением выдыхает и облокачивается на спинку дивана. Сидеть полулёжа неудобно: ноги парня длинные, а потому приходится облокотиться прямо на них. Спина всё ещё продолжает из-за этого напрягаться.       Три часа прошло с того времени, как она привела к себе домой практически живой труп. Три часа, как девушку одолевает навязчивая мысль, что сейчас придёт её отец и в лучшем случае будет очень долго орать. В худшем — запрёт в Москве без возможности выехать. Однако об этом Россия старается не думать.       Господи, она же просто захотела помочь человеку, что в этом такого? У неё такая профессия, ей за это деньги платят вообще-то.       «Но не за то, чтобы ты спасала врагов».       Мелькающий в голове внутренний голос заставляет Россию закусить губу и в очередной раз с жалостью и грустью посмотреть на лежащего рядом парня. В порванной, но более-менее цельной рубахе, простых штанах, которые обнаружились после снятия третьей пары тёплый военных брюк, с бинтами на животе и мокрой тряпкой на лбу. С кучей глубоких царапин на руках и ногах, оставленных явно не ветками в лесу.       РСФСР, простонав от усталости, кладёт голову на спинку дивана, потирая пальцами закрытые веки.       Финский солдат, говорите? Как он тут вообще оказался?       Боевые действия проходят примерно в пятистах километрах от них и, насколько она помнит, вообще на финской территории. Значит, он либо шпион, либо сбежавший военнопленный.       Россия сильней давит на веки в надежде, что разболевшаяся голова затихнет хоть на чуть-чуть. Однако с каждой новой мыслью становится только хуже. Причём во всех смыслах.       Парень ранен, а это значит, что его в любом случае уже ищут красноармейцы. Это лишь вопрос времени, когда военные придут в её дом.       Следовало бы побыстрее его подлечить хотя бы чуть-чуть, чтобы он мог жить, и отправить восвояси, потому что ей проблемы не нужны. Однако парень слишком плох, чтобы в течении нескольких дней поставить его на ноги. В лучшем случае — неделю-две минимум.       Кроме того, Россия не врач. У неё нет тех профессиональных возможностей, которые могли бы помочь ему поправиться быстрее. Дай Бог, если он никакой заразы не подхватил, с таким-то ранением.       Правильно отец говорил. Нужно было всё-таки поступать в университет, а не поддаваться порыву эмоций и лихому юношескому бунтарству. Сейчас бы определённо было легче. II.       Будучи всё ещё под влиянием некой паранойи, Россия, ступая уже почищенной дорожке, в очередной раз оборачивается, вертит головой в разные стороны и бегает глазами по всему окружающему пейзажу. Она не знает, кого конкретно пытается избегать (ведь отец на фронте, иначе и быть не может), однако неприятный холодок бегает по позвонкам худой спины и не даёт даже нормально вздохнуть.       На улице уже давно светлело, а жители деревеньки лениво плелись туда-сюда, будучи погружёнными в свои заботы. Россия старается выглядеть непринужденно, улыбается и здоровается, однако это не меняет её периодической резкости и дёрганости.       Стоило немедленно взять себя в руки.       Недовольно нахмурившись, Россия в очередной раз за этот день хлопает ладонями по лицу. Однако помогает это не сильно — варежки мягкие, а потому какого-либо дискомфорта почти не ощущается.       — Батюшки, Аннушка, ты зачем бьёшь-то себя? — неожиданно раздаётся где-то сбоку женский голос, заставляя девушку аж подпрыгнуть от испуга и затравленно посмотреть на приближающуюся к ней соседку.       В голове мелькает мысль, что она, конечно, просто гениальна — да одно её поведение уже так и говорит «я что-то скрываю». России хочется хлопнуть себя по лбу: двое дедушек, сидевших недалеко от неё на скамье возле дома, уже, кажется, минут пять странным взглядом косились на неё, как бы тонко намекая, что, похоже, у их «Аннушки» поехала крыша.       — Здравствуйте, тётя Галя. Как Ваша рука? — стараясь держать голос ровным, улыбается Россия. Ей нравится эта женщина: она всегда такая по-домашнему тёплая и почти родная, постоянно угощает её различной выпечкой, а ещё, кажется, больше всех интересуется судьбой маленькой медсестрички их деревушки. Даже отец никогда так не заботился о ней и не опекал, как эта добродушная, немного наивная, но никогда неунывающая соседка.       — Ой, да всё уже зажило, спасибо твоим золотым ручкам, — сияет радостью женщина, благодарно сжимая ладони России в своих. Та слегка смущённо отводит взгляд: да уж, не привыкла она всё же к такой похвале. — У тебя что-то случилось? Выглядишь дурно… — обеспокоенно уточняет тётя Галя, стараясь заглянуть в лицо активно скрывавшей свой взгляд девушки. Россия не любит врать. Ей хватает того, что она живёт под человеческим именем и с подделанными документами, так любезно предоставленные когда-то отцом.       Врать этой доброй женщине тем более нет желания.       — Не стоит беспокоиться, тёть Галь, просто не выспалась.       Неприятный укор совести тянет внутри жилы и не затыкается.       Сочувствующе покачав головой, соседка начинает очень эмоционально рассказывать какие-то очередные деревенские сплетни.       Россия слегка натянуто улыбается, но слушает. Вообще-то русская любит поперемывать кому-нибудь косточки (все мы не без греха), однако сегодня голова была забита явно не этим.       Нужно было вернуть к тому месту, где она нашла солдата: там не только осталось её ведро, но и кровавые следы следовало бы хоть немного замести. Тогда она лишь немного прикрыла их снегом, лишь бы жители деревни не увидели. Сейчас же нужно было конкретно постараться, чтобы в случае чего, это не вывело на их посёлок советских военных.       «Осторожность — наше всё».       Ну или паранойя, как вам угодно.       Спустя только десять минут простодушная и болтливая тётя Галя с Богом отпускает её, и Россия, облегчённо выдохнув, отправляется к злосчастному колодцу. Местность возле него пустует, однако, проваливаясь в снег, русской хочется нервно смеяться: да уж, что подумают жители деревни, если увидят, как их медсестра через сугробы лезет в чащу леса.       Нет, слухов точно не избежать в таком случае.       Снег неприятно забивается во все щели и морозит кожу. Особенно это ощущается на запястьях, когда Россия таки начинает перерывать снег, закидывая кровь любым способом, лишь бы не было видно.       Лицо краснеет, а тело жутко потеет. Становится жарко.       Россия раздражённо тянет «ууу» и почти злостно пинает сугроб, чтобы тот рассыпался по округе. По ноге резко и крайне неожиданно проходит боль. Русская недовольно шикает.       Вот скажите просто, что может быть такого в снегу — в снегу блин! — что могло бы по боли быть сопоставимым с пинком камня—       — Святые помидорки… — тянет русская, вытаскивая на свет божий… Винтовку.       Нет сомнений, откуда она тут. Вопрос только в том, как она с самого начала её не заметила.       На прикладе красиво вылет металлический, уже знакомый геральдический лев. Его агрессивно раскрытая пасть тонко намекает, что любого, кто покуситься на финские территории, ждёт страшная расправа.       Россия нервно усмехается. О да. Тот факт, что периодически она скрючивается от болей и харкает кровью — явно не результат внутренних неурядиц.       Война даёт свой отпечаток даже на ней. Русской не нужно узнавать новостей с фронта — её тело прекрасно описывает, что дела идут, мягко сказать, не очень.       Страшно представить, как чувствует себя в таком случае отец. Наверное, раза в два хуже, чем она сама. Интересно, как он там?       Россия грустно улыбается. Последнее письмо от родни она получала не так давно, кажется, в середине декабря, и было оно от Беларуси. Младший был недоволен тем, что она не послушала ранее их отца и не вернулась в Москву. Её деревня ведь там близко от эпицентра военных действий, мало ли что.       «Ещё бы на фронт отправилась, дурёха».       Россия хотела. Но её не взяли. Потому что нужно было хоть кому-нибудь остаться здесь, присматривать за жителями.       Может, это даже и к лучшему, в деревне она, в конце концов, пригодилась больше.       Однако вся эта война… Бел написал, что Финляндия не соглашался на условия и при этом тесно контактировал с немцем. У СССР не было выбора. Они должны были защищать Ленинград.       Россия бы сказала, что её отец поступил плохо. Она не оправдывает его. Однако на её теле до сих пор имеются детские шрамы от иностранной интервенции. И, в частности, от финской оккупации. А ещё за бывший Петроград действительно боязно.       Русская обеспокоено поджимает губы, выныривая из своих мыслей, и поднимает взгляд. Оставлять винтовку здесь — самоубийственно, а потому придётся тащить её домой. Да, не совсем радужная перспектива.       Схватив ведро и запихнув оружие под пальто, чтобы не было видно, девушка прыжками возвращается обратно к колодцу, а затем непринуждённо набирает воду и топает домой.       Убедившись, что больной всё ещё спит, она, пыхтя как паровоз, перетаскивает его в свою комнату, чтобы, в случае чего, его можно было бы быстро спрятать. А затем Россия убирает винтовку в заваленные всяким хламом сенки, где среди мусора и мебели, в самом углу, за тяжёлым платяным шкафом она меньше всего заметна. Для надёжности девушка пододвигает в тот же угол какую-то старую тумбочку.       Восхитившись собственной гениальности, русская с чистой совестью отправляется на работу.       Вечером раненный солдат так и не приходит в себя. Россия перед сном ещё раз проверяет его температуру, меняет бинты и идёт в гостиную спать.       На его скорое пробуждение она не рассчитывает. III.       На улице уже спустились сумерки — ей пришлось провозиться в больнице целый день, а потому сейчас не только ноги отваливались, но и время медленно клонилось к отметки в шесть часов вечера.       Дома было темно и холодно, а ещё пахло гарью.       России хочется спокойно перекусить, выполнить вечерние дела и лечь спать, но ненавистный запах керосиновой лампы въедается в нос, тонко намекая, что что-то не так.       Её не было целый день. Лампа жглась явно не больше получаса назад.       Неприятные мурашки проходятся по позвонкам девушки, заставляя напрячься и задышать глубже. Она осторожно оглядывается в прихожей, крайне тихо и аккуратно стаскивая с себя верхнюю одежду и валенки. Страх скребёт где-то в районе живота, заставляя ступать в сторону комнат на носочках, так, чтобы её наверняка не заметили.       Впрочем, это же Россия, разве ей свойственно такое слово, как скрытность?       Проходя мимо очередной тумбочки в коридоре, она запинается об её ножку и с грохотом падает на пол. Тот слишком твёрдый и холодный, чтобы подарить ей мягкую посадку — Россия стонет от боли, поминая всех нечестивых, и думает лишь о том, как прибьёт того, кто посмел нарушить её привычный ритм жизни.       Поднявшись и отряхнувшись, Россия продолжает с хмурым видом бубнить какие-то скверные словечки, а затем хватает с той самой тумбочки спички и, уже громко топая, идёт включать лампу. Из-за всей этой конфузной ситуации былая атмосфера страха, загадочности и какого-то душевного трепета в момент пропадает, оставляя место только недовольству и раздражительности. Кто бы её не посетил в столь поздний час, он уже давно должен был догадаться, что хозяйка вернулась, и она просто в отвратительном настроении.       В гостиной, как и на кухне, никого не оказывается, и девушка даже разочаровывается: а ведь так хотелось спустить хоть на кого-нибудь свою агрессию, копившуюся в ней целый день.       Закусив губу, Россия обводит взглядом свою маленькую кухоньку и идёт топить печь. Дрова одинокой стопочкой лежат неподалёку, и девушка устало вздыхает: следует принести ещё как минимум пару таких же стопочек, чтобы хватило на сегодняшний вечер и завтрашнее утро.       После растопки идёт приготовление чая, а после — проверка больно—       Пустая кастрюля выпадет из девичьих рук, а русская аж застывает на месте. Вот же ж. Она же совсем забыла, что приютила финскую неприятность.       Шестерёнки, как в слаженном механизме, начинают крутиться, с каждой новой мыслью добавляя ужаса в и без того не очень хорошую ситуацию.       Финский солдат в её комнате, который уже два дня как без сознания. Жженые не менее получаса назад керосиновые лампы.       Пресвятые угодники, неужели кто-то донёс, и за этим парнишкой пришли?       Наплевав на кастрюлю, Россия бегом отправляется в некогда свою комнату, на ходу уже соображая, как будет оправдываться перед отцом. Нет сомнения, что и на неё донесут, когда разберутся, где прятался враг.       Дверь стукается об стенку, а свет из гостиной наполовину освещает некогда тёмное помещение. Россия проходит чуть вперёд, но тут же цепенеет. Кровать пуста.       Это конец всему.       — Твою мать, — сквозь плотно сжатые зубы выдаёт русская, даже не заботясь о том, что она, на минуточку, девушка, и не должна так сквернословить.       Она прикладывает ладонь ко лбу и глубоко вздыхает, обдумывая уже наверняка, что теперь делать.       Погрузившись в себя и будучи под властью страха, она не сразу замечает, как сбоку на неё кто-то налетает, захлопывая тут же дверь и придавливая к стене. Россия вскрикивает. Чужой локоть упирается в шею, не давая нормально вздохнуть. Девушка пытается оттолкнуть нападающего, но это мало получается: перед ней явно представитель мужского пола, да ещё и с неплохой физической подготовкой. В голове паника, глаза непроизвольно закрываются от страха, а руки в хаотичном порядке хватаются за всё, что можно.       Она слышит какую-то непонятную иностранную речь, и тут до неё неожиданно кое-что доходит.       Это не отцовские псы. Это её раненный и некогда бессознательный подопечный.       Идея защиты реализуется быстрее, чем успевает сформироваться в голове. Собрав всю волю в кулак, Россия пинает парня по животу и месту ранения. Тот явно не готов к такому приёму: он отступает, но, не удержавшись на слабых ногах, повисает на ней, скрючиваясь от боли, и страшный кашель вырывается из его груди.       Русская судорожно хватает ртом воздух, прижимаясь к стене теснее и пытаясь удержать ослабевшего парня на руках.       — Тихо-тихо, — ласково и обеспокоенно шепчет она, подталкивая его к кровати и поддерживая за талию. Спустя пару секунд девушка скидывает парня на койку. Тот мычит что-то от боли. Судорожно оглядываясь по сторонам, русская открывает дверь, чтобы хоть какой-то свет проникал в комнату.       Затем опять выплёвывает гневные ругательства: на рубахе финна начинают расползаться кроваво-красные пятна. Кажется, она перестаралась.       — О господи, — нервно смотря на пострадавшего, крайне взволновано тянет РСФСР, уходя на кухню за водой и лекарствами. Её руки продолжают трястись от пережитого ужаса, однако работу она свою выполняет как надо: быстро зажигает свет в комнате и, задрав одежду, обрабатывает открывшуюся рану. Финн смотрит на неё затуманенным взглядом и, кажется, даже не понимает, что с ним происходит. Он крепко сжимает зубы и не издаёт ни звука. Россия мысленно улыбается: этот парень молодец. Иметь такую выдержку не каждый может.       Спустя минут десять она заканчивает, облегчённо выдыхая. Русская поднимает взгляд и замечает, что парень уже отключился. Она хмурится и трогает его лоб: температура явно превышает норму, но всё не так плохо, как тогда два дня назад, когда она только принесла его к себе домой. Следовало бы дать ему ещё кое-какие таблетки, однако это позже. Сейчас ему явно нужен отдых.       Как, собственно, и самой России.       Девушка упирает локти в коленки и облокачивается лбом на раскрытые ладони, сжимая чёлку в тонких пальцах. Голова идёт кругом и по ощущениям весит тонну, не меньше, тело мелко дрожит, а дыхание всё не может вернуться в норму. Ладони и лоб сильно вспотели, от чего кожа слегка скользит, а ещё ей очень холодно.       Сегодня однозначно был тяжёлый день.       Россия обещает себе, что, как только эта война закончиться, она поступит в медицинский в Ленинграде. И для себя полезно, и отец будет рад.