Бело-красное

I.       Анна возвращается домой достаточно уставшая и изнеможённая. Часы показывают пять вечера, она вваливается в прихожую, на ходу сдёргивая с себя верхнюю одежду. В очередной раз она задержалась у тёти Нины, а теперь её ожидало множество дел по хозяйству.       Анна потягивается, слыша, как хрустит спина, и охает от того, как тело расслабляется. Голова слегка гудит, мышцы ломит. Хочется спать, а ещё больше есть, но Анна стойко терпит, вспоминая, что на её душе висит обязанность заботы о пациенте. Россия ставит греться воду и приготовленную утром кашу.       Тино спит, лежа на спине и с разбросанными волосами по подушке, которые выглядят как золото в свете керосиновой лампы. Черты лица слегка заострились из-за освещения, но финн выглядит спокойным и даже в некотором роде умиротворённым. Отложив лампу на стол, Россия подходит ближе к его кровати.       Она осматривает его быстрым взглядом, а затем легонько касается лба. Температура практически спала, и русская в очередной раз благодарит Степана Ивановича за полезные наставления. Она даже не представляет, как бы сейчас пыталась отхаживать этого паренька.       Россия улыбается и неожиданно ловит себя на мысли, что даже рада появлению Тино в её жизни. Наверное, это прозвучит эгоистично, но он разбавил её серые деньки и рутину, привнеся чуть больше эмоций и красок. Это заставляло сердце биться чуть быстрее и чувствовать себя более живой.       Тино ворвался в её жизнь морозным вихрем, что обжигает кожу холодом, но одновременно завлекает своей красотой.       И даже несмотря на то, что помощь ему это значит подвергнуть свою жизнь опасности, она готова к этому. Она сможет, она справится.       Россия усмехается, приносит тазик с тёплой водой и достаёт из тумбочки бинты и мази. Рану Тино следовало обработать. Девушка цепляется взглядом за чужое лицо и вновь зависает.       Тино красивый. Очень. Она отмечает это не в первой, но каждый раз не может перестать любоваться им. Он не похож на принца, он как дикий загадочный цветок с далёких холодных земель, что мог бы по красоте сравниться с северным сиянием.       Цветок с сильным крепким стеблем, что выдерживает низкие температуры, и невероятно ярким бутоном нежных лепестков.       Россия внутренне смеётся от такого дурацкого сравнения, но почему-то ей кажется, что финну это отлично подходит.       Девушка, подобрав длинные полы платья, аккуратно садиться на стул и касается одеяла, чтобы убрать его с чужого тела. Внезапно, резко её хватают за запястье. Анна испугано дёргается, поддаётся назад и чуть не падает со стула, однако чужая рука помогает удержаться на месте. Чувство дежавю лёгким шлейфом проносится где-то на подкорке сознания, но также быстро улетучивается.       — Hemmetti… — шипит Тино на финском, потянув Анну обратно на себя, чтобы та села ровно. — Ты такая шумная.       Россия пронзает его недовольным взглядом, но молчит. Она не сказала бы, что сильно испугалась, скорее, это было крайне неожиданно. В конце концов, она могла ударить его. Отец никогда не спускал ей с рук беспечность и халатность к своей безопасности.       Финн смотрит на неё сонно, заторможенно, вяло, но Россия замечает, как в его глазах плещется напряжённость и даже некая угроза. Видимо, не одна она действует на отточенных до совершенства рефлексах.       Русская касается второй рукой его ладони, что крепко сжимает девичье запястье. Настолько сильно, что ей кажется, будто сейчас она услышит, как хрустят её кости под его длинными музыкальными пальцами.       — Будь добр, отпусти, — мягко, но настойчиво просит Анна, стараясь как бы невзначай выдернуть свою руку. Полуминутная тишина. Тино буравит её уже более осознанным взглядом.       — Извини, — вздыхает финн, выпуская её из цепкой хватки. Он приподнимается на локтях и жмурится из-за яркости света.       — Давно проснулся? — любопытствует Россия, делая огонь в лампе чуть потише.       — Нет, только что, — спокойно отвечает тот, зевая. Финн ловит себя на мысли, что проспал достаточно долго, но почему-то его продолжает клонить в сон. Возможно, Анна подмешала ему что-то в лекарство, а возможно он просто не привык к своему жалкому состоянию.       — Хорошо… — тянет девушка, а после неловко смотрит на него, кусает губу и добавляет: — Мне нужно обработать рану. Позволишь?       Она раньше не делала этого, когда он был в сознании. Прежде он либо крепко спал, либо находился в бреду из-за горячки. На стеснение не было ни сил, ни времени. Сейчас же внимание парня несколько… Напрягало.       Финн с секунду зависает, не понимая, почему она так стушевалась. Россия нервно поправляет складки платья, замечая, как наклоняется голова парня в бок. Его недоумение её несколько раздражает.       — Ты же медсестра, зачем спрашиваешь? — усмехается Тино, но несколько весело, будто поведение русской его забавляет.       — Не желаю доставлять тебе дискомфорт, — парирует та, потянувшись за медицинскими приборами. Затем неспешно раскладывает их на одеяле. Кажется, будто тянет время, но не хочет этого показать.       Тино впервые жаждет от души посмеяться над ней. Он давит в себе порыв ухмыльнутся, аккуратно отбрасывает одеяло, стараясь не затронуть композицию Анны «я тебе больше ничего не скажу», и хватает низ рубахи, потянув вверх.       — Достаточно, — останавливает его медсестра, как только края ткани касаются груди. Парень скованно пожимает плечами. Вся ситуация кажется ему абсурдной.       Россия выполняет казалось бы такую обыкновенную работу в гробовом молчании. Почему-то смотреть на Тино именно сейчас становится страшнее, стеснение, что вылезло так некстати, не даёт рукам спокойно двигаться. Она не поднимает головы, аккуратно касается кожи, а когда наносит зелёнку по краям раны, даже слегка дует, чтобы не щипало так сильно. Финн изгибает бровь, его вновь охватывает злость, что она обращается с ним как с ребёнком. Одновременно её действия заставляют вспомнить далёкое детство. Кажется, его няня делала что-то подобное.       — Ты же уже много раз это делала, что же ты сейчас краснеешь? — спрашивает он со вздохом и неким замешательством. Россия кидает на него тяжёлый взгляд из-под нависших бровей.       — Пожалуйста, просто не мешай мне, — раздраженно отвечает та, тем не менее заботливо касаясь раны. Её движения лёгкие, а пальцы нежные и тёплые. Финн мимолётно думает о том, что ему нравятся её прикосновения. И вновь сердится, только уже на самого себя. Он не должен так думать о ней. Это может плохо кончиться.       — Что ж, ты выглядишь уже лучше, чем тогда, когда только попал ко мне, — неожиданно улыбается Анна, завязывая последний узелок из бинтов. Такой аккуратный и можно сказать эстетичный. Финн поворачивает голову в сторону окна и неоднозначно хмыкает. Эта информация, конечно, радует, вот только едва ли она сильно изменит его положение. В строй он всё равно пока вернуться не может.       Россия подмечает, с какой тоской и грустью он вглядывается в темноту за ставнями. Ей вновь становится его жалко, ведь, наверное, он ужасно скучает по своим родным.       Она думает о том, что в этом плане они чем-то похожи. Анна вспоминает большой родной дом на окраине Москвы, строго отца, бойкого Украину, ласкового Бела, а также младших братьев и сестёр, за которыми постоянно приглядывает яркий, как солнышко в июле месяца, Казахстан. Она вспоминает домашний уют, и почему-то именно сейчас ей особенно хочется вернуться туда.       Как жаль, что сейчас дом её встретит скорей всего тишиной и полнейшим одиночеством. II.       Когда Анна приносит ему кашу и кисель, Финляндия думает о том, что жизнь не так уж и плоха. По крайней мере, сладкая вязкая жидкость несколько поднимает его удручённое настроение. На полевой кухне такой роскоши у него не было.       — Анна, — зовёт девушку Тино, откладывая тарелку чуть в сторону. Та оборачивается от стола, на котором прибиралась, и несколько удивлённо смотрит на него.       На самом деле, он только сейчас понимает, что впервые позвал её по имени. Что ж, когда-то это надо было сделать.       — Да? Тебе что-нибудь принести? — тут же интересуется та, лёгким движением откладывая в сторону бинты.       — Есть ли у тебя что-нибудь почитать? Днём, в те короткие часы, когда в сон не морит, мне довольно уныло взирать на пейзаж за окнами.       Днём действительно бывает нудно просто лежать. И хотя в сознании Тино бывает всего пару часов, этого хватает, чтобы в достаточной мере устать от скуки.       Анна задумчиво поднимает глаза к потолку, касаясь аккуратным пальцем щеки и опираясь поясницей о стол.       — У меня практически все книги на русском, не уверена, сможешь ли ты их осилить… — изгибает со скептицизмом бровь девушка, явно сомневаясь в языковых способностях финна. Тино недовольно взирает на неё и с вопросом вскидывает подбородок: он знал, что акцент у него был ужасный, но тем не менее, он никогда не давал повода беспокоиться о подобном. Россия, заметив перемену в его настроение, вздыхает и машет рукой, мол, твоя взяла. — В гостиной стоит книжный шкаф, хотя вряд ли ты туда заходил, — подмечает она: в конце концов, из этой комнаты он практически не выходит. — Могу принести тебе что-нибудь. Будут какие-нибудь предпочтения?       Финляндия ядовито хмыкает и кидает острую шпильку как бы в ответ на её прошлое замечание:       — А что, русские держат у себя что-то помимо Маркса?       Анна хмурится, внутри неприятно что-то царапает. Это не было обидно, но всё-таки ощутимо задевало. Кажется, национальную гордость. Впрочем, ей тоже следовало лишний раз промолчать.       — Да, держат, — коротко и лаконично отвечает русская, складывая руки на груди.       — Тогда на твоё усмотрение, — невозмутимо пожимает тот плечами.       Через минут десять Анна, открыв дверь ногой, врывается в комнату с довольно увесистой книжной стопкой. Финн удивляется, как много силы в этих казалось бы хрупких и нежных руках, а также думает о том, что она решила, видимо, просто перетащить к нему все книги, что у неё были. В её планы явно не входило развлечение несчастного финского солдата.       — А ты не мелочишься, я смотрю, — подмечает парень с неким ступором, наблюдая, как девушка пытается аккуратно поставить книги на тумбочку таким образом, чтобы импровизированная башня не рухнула также быстро, как некогда Российская империя.       — Выбирай, что понравится, — Анна смахивает несуществующую пыль с книг и опирается на них, тяжело вздохнув. Финн увлеченно проводит пальцами по корешкам, удивляясь разнообразию: среди тысячи букв были и детективы, и мистика, было что-то научное, и, кажется, даже один любовный роман. А ещё пару книг на английском и немецком языках. Финн сразу же тянется, чтобы вытащить их, но стопка опасно наклоняется, готовая явно в любой момент упасть прямо на него. Анна, спохватившись, помогает ему её немного разобрать и достать то, что больше всего зацепилось за внимательный взгляд голубых глаз, в которых сейчас плескалась явная заинтересованность. Финн раскладывает перед собой три книги: «Портрет Дориана Грея», «Эффи Брист» Теодора Фонтане и сочинения Иммануила Канта.       — Ты читала это? — вскидывая на неё не верящий взгляд и выгибая бровь, уточняет Финляндия. Вообще-то, он очень сомневается в том, что она хотя бы открывала эти книги: едва ли деревенская девчонка могла знать несколько иностранных языков настолько хорошо, чтобы понять, о чём говорится в оригинале. Он был удивлён уже тем фактом, что у неё вообще были такие книги: с репрессивной машиной Совка шутки плохи.       — Конечно читала, али зачем я тогда их держу у себя? Не смогла осилить, давно бы на растопку бросила, — обиженно сопит девушка, усаживаясь на стул и хватая томик сочинений Канта.       — Владеешь этими языками? — Тино наклоняется чуть вперёд, пытаясь понять, не врёт ли ему медсестра, но на лице той застыла лёгкая обида и решительность: Анна не сомневалась в своих словах не на минуту.       — Мой дедушка обучал меня многому, — ответила она на немецком, неоднозначно и весьма расплывчато, пожав плечами. — А отец заставлял читать немецких философов в оригинале.       — Надо же, — только и хмыкает в ответ тот также на немецком, пролистывай книги, как будто пытаясь в очередной раз убедиться, что он сам не бредит: ему всегда казалось, что русские едва ли владели собственной грамматикой, не говоря уже о чужих языках. Внезапная образованность этой девушки разрушала прежний стереотип на корню. — И чем тебя зацепили эти книги?       Анна задумчиво поднимает глаза к потолку, почти минуту молчит. Финляндия наблюдает за ней со стороны в ожидании ответа, и в голове его мелькает мысль о том, что она ему всё-таки врет. Врёт не о своих знаниях, а о том, что она обычная медсестра.       — Сложно ответить на такой вопрос. Я бы могла объяснить, почему мне нравится «Портрет…», но не нравится «Эффи Брист», — пожимает девушка плечами, спустив взгляд обратно на парня. Финн видит на её лице заинтересованность и увлеченность. Она хмурится: — Но философию Канта я не берусь критиковать, хоть и не совсем согласна с его выводами.       Тино вновь переводит взгляд на книги перед собой. Их обложки тёмные, как ночь за окном, а буквы блестят золотом. Книги были из явно качественного материала и достаточно дорогими. Нечто подобное хранилось у его отца в личной библиотеке. Однако теперь это отдаёт лишь неприятными воспоминаниями с запахом гари. Финн задаётся вопросом о том, откуда у его знакомой может быть нечто подобное, здесь, в полусгнившем посёлке, находящимся как минимум на окраине цивилизации.       Анна неожиданно кажется ему загадкой, которую он слепо игнорировал всё это время. Теперь вдруг становится интересно, и Фин чувствует любопытство и какой-то детский азарт напополам с неподдельным желанием понять, кто Анна на самом деле.       — Изъясняешься ты красиво, — после минутного молчания отвечает Тино, вновь поднимая взгляд на медсестру. — Я бы послушал тебя.       А затем они разговаривают о любимых философах, ведут жаркие дискуссии, спорят, стараясь доказать свою точку зрения и не замечают, как проводят так несколько часов. III.       — Мне не нравится твоя точка зрения, я думаю, Ницше излишне раздувал понятие власти, придавая ему слишком большое значение, — подмечает Россия, захлопывая книгу. Произносит она это достаточно холодно, что совершенно не вязалось с её слегка покрасневшим лицом. Спор принимал всё большие обороты, заставляя сердце биться быстрее, прогоняя кровь под кожей с особым усердием.       — Отнюдь, ты просто отказываешься признавать очевидное, мысля категориями марксизма и коллективистскими принципами, — невозмутимо парирует Тино, откидывая с лица светлые пряди волос, однако те тут же падают обратно. Россия едва ли удерживается от желания помочь ему, даже дёргает рукой, однако вовремя останавливает себя. Не в её правилах нарушать личное пространство другого человека, когда этого не требуют обстоятельства.       — Не своди всё к советской идеологии, у меня есть своя голова на плечах, — огрызается девушка, гневно сверкая глазами. Над Анной как будто висит морозное облако, придавая её словам ещё более мрачный оттенок. Ох, видел и слышал бы её сейчас отец… Она бы точно не отделалась одной лекцией о политических принципах в их семье. — Ницше ставил личное выше общественного.       — Ницше стремился отказаться от всего человеческого, массового, чтобы воспитать в себе сверхчеловека, — подмечает парень, а затем по его лицу пробегает злорадная усмешка: — Сверхчеловек выше морали, мне казалось, такой принцип должен быть близок рюсси, — он наклоняется к ней, буквально выплёвывая последнее слово. Русская кипит от гнева в душе, потому что она терпеть не может это «рюсси».       — На что ты намекаешь? — щурит глаза она, опуская руку сбоку от его бедра и также приближаясь к нему. Злость мутит, поэтому Анна не сразу замечает, что оказывается к нему непозволительно близко. В комнате полумрак, потому что на улице уже темно, а керосиновая лампа не позволяет осветить комнату полностью. Тино внимательно смотрит в её глаза, приобретающие сейчас пугающий изумрудный оттенок. — Думаешь, я не могу сказать тоже самое о вас, финнах?       — Это не мы оккупировали чужую территорию целое столетие.       Финляндия не чувствует излишней злости, лишь лёгкое раздражение, но желание вывести из себя Анну кажется ему почти невыносимым. Так хочется пробить её ещё на какие-то эмоции помимо этой будничной вежливости. Хочется вывести её на злость. Что-то неумолимо знакомое мелькает на её лице, когда она негодует, а Финн ощущает лишь удовлетворение от вида искажённых черт, отдающих шлейфом воспоминаний из тёмного детства и отголоском чувств отца.       Когда-нибудь он поймёт, кого же она ему напоминает.       Анна хочет сказать что-то ещё, но замолкает. Не потому что ей нечего сказать: она просто осознаёт, что это бесполезно. Они росли в различной политической обстановке, в различных культурных и идеологических ценностях. Они росли в разных мирах, где действия противника очернялись, а свои превозносились как благословение.       Приняв этот простой факт, её злость отнюдь не становится меньше, но ей хотя бы удаётся взять себя в руки.       — Надо же, а вы у нас как всегда такой угнетённый народ, совершенно позабывший, кто вытащил вас из-под шведского владычества, — кривится она, но тут же отодвигается и, прежде, чем он что-то скажет, вскидывает руку, прося тем самым молчать: — Не знаю, чего ты добиваешься, но я не намерена с тобой ссориться. Закончим на этом.       Она тут же встаёт, разрушая атмосферу и исключая возможность дальнейшего спора. Анна как бы ставит точку в их разговоре. Лёгкое разочарование мелькает в сознании Фина, однако он лишь пожимает плечами. Русская потягивается, чувствуя, как приятно хрустят кости. Парень внимательно наблюдает за тем, как её тело вытягивается по струнке, и ему кажется это красивым.       — Ты знаешь, что Ницше и Шпенглер призывали к тому, чтобы жить моментом? — замечает Финляндия, переводя взгляд на огонёк в лампе. Анна недоумённо смотрит на него, а после усмехается:       — Уже поздно, Тино. Спокойной ночи.       — Спокойной, Анна. IV.       Утро встречает их лёгким морозом, а также приятной новостью: температура Тино стабилизировалась, и держалась на отметке в 37 градусов. Анна мысленно ликует — её навыки и способности врачевать всё-таки чего-то стоили.       — Мне наконец-то можно будет встать и выйти на улицу? — уточняет финн, наблюдая за радостной девушкой. Настроение у Финляндии тоже было достаточно приподнятым: судя по его состоянию, дела на фронте уже шли лучше, чем он думал.       — Мм, — закусив губу, немного растеряно тянет девушка, а после, заметив его выжидающий взгляд (она могла поклясться, что видела в глубине его глаз отклик надежды), со вздохом отвечает: — Ладно, только ненадолго.       — Мне не нравятся твои запреты, — фыркает финн, спуская ноги на пол и откидывая одеяло. По ступням бежит неприятным сквозняк.       — А мне не нравится твоё упрямство, — неожиданно весело отвечает девушка и разворачивается: — Собирайся, мы идём завтракать. Сегодня будет кое-что вкусное.       Финляндия мельком улыбается, что приводит Анну в мимолётный ступор, но она тут же возвращает себе прежнее выражение лица. Тино улыбался искренне, немного скомкано, будто стараясь спрятать улыбку как что-то запретное.       Прикрывая дверь и направляясь в сторону кухни, она думает о том, что хотела бы снова увидеть его улыбающимся.