Старший брат

Аой морщится, бросает быстрый взгляд на Танджиро и прикусывает губу. Вряд ли, проходя отбор, она догадывалась, что позволит демону издеваться над собой. Конечно, с точки зрения Незуко — это вовсе никакое и не издевательство, а заплетание косичек. А вот по лицу Аой можно сказать совсем другое. Наверное, маленькие бабочки уже жалеют, что согласились приглядывать за сестрой, пока он окончательно не встанет на ноги. Как-то между делом Танджиро подмечает, что раньше она не занимала так много места. Ветер доносит с улицы запах Зенитсу, и все сразу встаёт на свои места. Танджиро помнит, что, когда он очнулся, было темно и только глаза Незуко светились из угла комнаты. Второе, что он помнит — пронзающая боль, когда она обняла его так крепко, что угрожающе затрещали немногие целые кости, а её ногти местами даже порвали кожу. Запах её счастья был настолько сильный, что Танджиро чуть не отключился снова. А затем все завертелось очень быстро. Шинобу, которая что-то недовольно ворчала, пока лечила его; Иноске, мелькающий то тут, то там; Канао, с её слишком говорящими глазами. Статичными оставались лишь Незуко, не отходящая от него ни на секунду, и Зенитсу, которого он ещё не видел. Все были так заняты его лечением, что никто так и не начал тот разговор, о котором все думали. Это было Танджиро на руку. Сейчас ему как никогда нужно было как можно больше времени на подумать. А затем всё решилось само собой. Когда Иноске впервые вытащил его на улицу ночью, "чтобы Шинобу не ругалась", Незуко впервые отпустила его руку. Она как-то загадочно щурилась. — Воплощение несмирения, — с некоторой долей уважения бросила Шинобу, неслышно оказавшись рядом. Она даже не ругалась, за то, что он покинул комнату, только выглядела печальнее обычного. В тот вечер Незуко устроила небольшой пожар только с помощью своей крови и какого-то куска красной ткани. Чем это было раньше — сказать невозможно, кажется, на нём сам дьявол вымещал злобу. Впрочем, теперь Танджиро догадывается. Зенитсу тогда тоже был там, прятался среди деревьев. Вряд ли кто-либо из них не чувствовал его, однако ближе его никто не позвал. Танджиро впервые почувствовал себя мудаком. И теперь, сидя на деревянном порожке, Танджиро глубоко вдыхает этот приносимый ветром запах доброты и безобидности. Он знает, что, когда кости окончательно срастутся, ему придется заняться тренировками, а значит, и поговорить с Зенитсу. Впрочем, сейчас можно наслаждаться этими спокойными, тихими минутами, если, конечно, игнорировать недовольные возгласы Аой. — Я присяду? Канао всегда смотрит на него, слегка прикрыв глаза. Танджиро интересно, почему так: потому что он ей нравится? Он ведь не такой слепой, чтобы не замечать. Ну или такой, зато обоняние не подводит. Хотя бы оно. — Конечно! Правда подвинуться я не могу, — щебечет Танджиро, загоняя плохие мысли подальше. Канао никогда не приходит к нему, чтобы поговорить о нём — только о себе. Он её не осуждает, зная, через что она прошла, язык не поворачивается сказать что-то плохое. Впрочем, в последнее время он мастак говорить гадости. Она молчит и задумчиво рассматривает свою ладонь. Та самая монета, благодаря которой они впервые заговорили, а может быть, другая. Танджиро не помнит. Однако её мысли он угадывает и молча протягивает руку. — Орёл или решка? — Решка, — отвечает Канао. Орёл. Танджиро ждёт, пока Канао заговорит и расскажет ему, что же такое он сейчас проиграл. Но она молчит и внимательно смотрит в землю: пытается не расплакаться. — Я думала, что если выпадет решка, то попрошу тебя передумать, — шепчет она, — а если орёл, то выскажу тебе всё. А сказать-то мне нечего. Прости. Канао поднимается и медленно бредёт прочь. Кажется, она впервые настолько разбита и потеряна с момента их знакомства. Танджиро хорошо понимает, что надо бы окликнуть её, остановить, вот только совершенно не хочет. Он не знает, кто разболтал всем про ситуацию с Незуко и Зенитсу, но с какой-то необыкновенной злостью считает, что это не их дело. Аой отталкивает Незуко и бежит за Канао. Всё летит к чертям.