Когда пела печаль

Спуск с горы был таким же долгим и утомительным, как и подъём, но Геральт не возражал. Жизнь уже подкинула ему сегодня самое худшее, что только могла. Умопомрачительно долгий путь — ничто по сравнению со слезами в глазах Йеннифэр, слезами, причиной которых стали его давние поступки. Он никогда не забудет, как она выглядела, когда узнала правду, и то, как она повернулась к нему спиной и оставила позади, будет вечно преследовать его в самые тёмные часы ночи. Нежеланное напоминание о дитя-неожиданности, необдуманной ошибке, которую он совершил много лет назад, только подогрело его гнев и разочарование, заставило их вскипеть и забурлить в каждой вене и артерии, как магма в недрах земли. Всё, что потребовалось, чтобы выпустить их на волю, заставить Геральта потерять контроль — это фальшивая и несвоевременная жизнерадостность Лютика, бередившая гноящиеся раны. — Чёрт тебя дери, Лютик! — кричал он. — Почему всякий раз, когда я окажусь по уши в дерьме, ты накидываешь сверху? — Ты сейчас неправ, — сказал Лютик, стоя над ним и внезапно став очень маленьким, несмотря на преимущество в росте, которое было у него в тот момент. Слова были произнесены слишком тихо и без обычной для Лютика жизнерадостности, но Геральт был слишком зол, чтобы заметить это, он не слушал. — Ребёнок-неожиданность! — продолжал он реветь, — джинн, всё вот это! Теперь я лишь одного прошу от жизни: чтобы она спровадила тебя подальше от меня! Он обернулся, гнев всё ещё злобно кипел под самой поверхностью его кожи, едва сдерживаясь, неспособный смотреть на лицо Лютика ни на секунду дольше. Но это не помешало ему услышать разочарование в голосе Лютика, когда он прощался, боль, которую Лютик просто не мог скрыть под притворным безразличием, хоть и отчаянно пытался, и затем, наконец, шарканье поношенных ботинок по гравию, удалявшееся прочь. Именно в этот момент Геральт понял, что только что оттолкнул своего… кем бы ни был для него Лютик — бардом, попутчиком, другом — навсегда. Он должен быть счастлив. В конце концов, именно этого он и хотел с того самого момента, как Лютик появился в его жизни. Но как ни старался Геральт почувствовать облегчение, когда шаги барда затихли вдали, он просто не мог — не тогда, когда пустота, которую Йеннифэр оставила за собой, только росла с каждым шагом, уводящим от него Лютика. Она расползалась до самых краёв его существа, пока он не почувствовал себя пустым и выжженным дотла, и она злобно тянула его, заставляя развернуться и пойти за Лютиком, извиниться и исправить то единственное, что он мог исправить в этот проклятый день. Конечно, даже мысль об этом была нелепа. Геральт не стал бы этого делать. То, что он сказал Лютику, было чистой правдой, даже если эти слова были произнесены в гневе. С того самого дня, как он встретил Лютика, беда преследовала его всюду, как и утомительные песни барда. Это была вина Лютика, что он был на балу в Цинтре, где вся его жизнь, его грёбаное предназначение, изменилось с несколькими небрежно произнесёнными словами. Это Лютик был виноват в том, что он встретил Йеннифэр — и ничего хорошего из этой случайной встречи тоже не вышло. Нет, Геральт не станет извиняться за то, что сказал только правду. Он был рад, что наконец-то избавился от барда. Или будет со временем. Кто знает, какие ещё неприятности ожидали бы его, если бы они продолжали путешествовать вместе? Хватит с него подарков судьбы, Геральт ещё даже не начал разгребать все завалы, в которые попал благодаря Лютику. Ему не нужны были новые неприятности и глупые барды, которые стали им причиной. Но оставить Лютика было легче сказать, чем сделать. Прошло всего несколько коротких часов, прежде чем Геральт снова наткнулся на него. В конце концов, спускаться с горы можно было только по одной дороге, и она привела Геральта прямо к лагерю, выходящему на каньон, где они все провели предыдущую ночь. Палатка Йеннифэр исчезла, как и она сама, и Геральта это нисколько не удивило. Зачем спускаться с горы, когда портал может отправить тебя куда угодно? Гномы тоже давно ушли, вероятно, используя другие потайные ходы, известные только им, чтобы доставить зубы дракона и забрать свою награду. В одиночестве, в компании одной только верной лютни, Лютик сидел возле жалкого костришка, почти рассеяно перебирая пальцами струны. Руки барда дрожали, чего Геральт никогда раньше не видел, и это встревожило его достаточно, чтобы остановиться на краю поляны, оставшись в тени. — Как в бурной реке, ты в ней тонешь, — тихо пропел Лютик, пустыми глазами уставившись в какую-то точку на горизонте, не видя ничего вокруг. Он пел о Геральте и Йеннифэр, об их злополучном романе. Ну конечно, о чём же ещё, подумал Геральт, мысленно закатывая глаза. Обычно ему было бы на это наплевать. Он бы пошёл дальше и навсегда оставил бы барда позади. Но что-то с Лютиком было не так, что-то было иначе, и это удерживало его на месте. Может быть, дело было в несовершенстве, которое он слышал в голосе Лютика, или в том, как Лютик тяжело сглатывал между стихами, как будто ему было трудно сдерживать свои эмоции. В конце концов, не имело значения, почему он остался. Он это сделал, и на этот раз он не просто слышал, а слушал, завороженный словами, голосом и видом. Таким Лютика он редко видел раньше: спокойный, серьёзный и без всякой театральности, к которой Геральт так привык со временем. Странно было видеть его таким открытым и уязвимым. А потом Лютик пропел строчку, которая навсегда запечатлелась в памяти Геральта. — Любовь моя, я подчиняюсь, — тихо пропел Лютик, и его голос сорвался, наполненный такой печалью, что Геральт прочувствовал это всем своим существом. Это было что-то новое. Лютик, которого он знал, писал эпические баллады и остроумные застольные песни — песни, которые развлекали и оставляли его слушателей с мелодией, застрявшей в их головах на несколько дней. Он был не из тех, кто поёт песни о разбитом сердце, песни, которые обнажают его душу перед всем миром. И Геральт не сомневался, что эмоциональная лирика Лютика льётся прямо из его сердца. Он мог это слышать. Его решимость оставить барда навсегда и без извинений начала рассыпаться в прах, когда он понял, что эта песня никогда не была только о нём и Йеннифэр. Речь шла обо всех троих, о том, как Лютик позволял Геральту обходиться с собой, о том, что он чувствовал, о том, чего он так отчаянно хотел и верил, что никогда не получит. Нехотя Геральт вспомнил почти односторонний разговор, который они вели на этом самом месте всего лишь день назад. В тот момент он не понимал, о чём на самом деле просил Лютик, когда предлагал отправиться к морю, на что он надеялся, когда говорил: «Я просто… просто пытаюсь понять, что мне нравится». В словах Лютика таилось гораздо больше, чем Геральт слышал тогда. Он был так слеп, не замечая скрытого смысла между строк, всех тех вещей, которых Лютик не говорил вслух, что он не понимал, что Лютик пытался сказать ему всё это время. Был бы он смертным человеком, осознание того, что Лютик хочет быть с ним, заставило бы Геральта пошатнуться. Вместо этого он застыл на краю лагеря, когда пустота внутри него превратилась в волну сожаления, которая была одновременно незнакомой и нежеланной. Именно по этой самой причине в его жизни было не так уж много людей, которые были не просто мимолётными знакомыми. Ты привязываешься, становишься неравнодушен, и всё это всегда приводило только к тому, что кто-то страдает. Всего три человека в этом мире обладали такой властью над ним и могли заставить его совершать поступки, которые иначе он счёл бы глупостью или пустой тратой времени: дитя-неожиданность, как ни противно ему было это признавать, Йеннифэр и Лютик. Из всех них Лютик был единственным, кто выбрал быть связанным с ним, кто прошёл часть своей жизни рядом с Геральтом по собственной воле, несмотря на то, что он не был ни желанным, ни нужным. — А давай завтра уйдём? — он сказал это только вчера. — Если, конечно, ты дашь мне ещё один шанс доказать, что я полезный попутчик. С тех пор как они познакомились, единственное, чего хотел Лютик, — это путешествовать с ним, быть рядом, быть частью приключений Геральта. Он никогда не просил большего, никогда не требовал от Геральта ничего, кроме его общества, и всё же Геральт использовал любую возможность, чтобы заставить его чувствовать себя обузой и бременем. Чувствовать себя лишним. Теперь он ясно видел результат своих действий в глазах Лютика, в слезах, которые грозили пролиться, в том, как он задыхался и в конце концов вынужден был оставить свою песню. — Зараза, — пробормотал Геральт себе под нос, когда Лютик уткнулся головой в колени, его плечи затряслись в предательском знаке отчаяния, рождённого горем. Он отвернулся от этого зрелища, не в силах его вынести. Он был всему причиной. Лютик со стольким мирился с того дня, как они встретились, не моргнув глазом, и теперь Геральт сумел сделать то, чего не удавалось ни чудовищу, ни зверю, ни неблагодарным горожанам: он довёл Лютика до предела всего несколькими неосторожными словами, торопливо сказанными в гневе. Оглядываясь назад, Геральт понял, что злился только на себя на той проклятой горе, на свою жизнь и на те выборы, которые он совершил. Он не имел права вымещать свой гнев на Лютике, заставлять его расплачиваться за своё разочарование в Йеннифэр. Всё, что Лютик пытался сделать, — это подбодрить Геральта, отвлечь его мысли от потери несколькими оптимистичными словами, возможно, бестактными, но сказанными из лучших побуждений, как Геральт понял теперь, охладив голову. Обвинения, которые он бросил Лютику несколько часов назад, возможно, и не были глубоко ошибочными, но и не были полной правдой. Да, Лютик притащил его на бал в Цинтре, но он не был в ответе за последующие действия Геральта, которые принесли ему дитя-неожиданность. И да, Лютик препирался с ним из-за Джинна, но это Геральт, лишённый сна, подыграл ему, вместо того чтобы положить этому конец, пока всё не зашло слишком далеко. Не было вины Лютика и в том, что после этого они встретились с Йеннифэр, и в том, как Геральт использовал своё последнее желание, и во всей цепи событий, которой это решение послужило началом. Лютик, может, и сыграл во всём этом роль, но в конце концов Геральт мог винить только себя за последствия, с которыми столкнулся сейчас. Он был несправедлив к барду там, на горе. Он был ужасно несправедлив. С осознанием этой горькой правды, слёзы Лютика было вынести гораздо труднее, чем слёзы Йеннифэр. В случае с Йеннифэр, он пытался спасти ей жизнь. Он не хотел навредить ей при этом, или причинить ей боль. Это случилось неумышленно, последствие благонамеренного поступка. Но с Лютиком Геральт был намеренно жесток. Он злобно набросился на него, подбирал каждое слово так, чтобы причинить как можно больше вреда. Он хотел причинить Лютику как можно больше боли, лишить его жизнерадостности и оптимизма, заставить чувствовать себя таким же жалким, как и сам Геральт в тот момент. И ему удалось. От этого он почувствовал тошноту. Геральт не хотел быть таким человеком, тем, кто оставил после себя пустырь печали. Только чудовище сможет выискивать людские слабости и использовать их против них самих. Только чудовище захочет убить внутри своих друзей свет, который заставляет их смеяться и улыбаться. И только чудовище намеренно причиняло другим боль и наслаждалось ею. Что Лютик сказал о нём в своей первой песне, написанной так давно? Людям товарищ. Вот кем Геральт хотел быть, стремился быть всё это время и всё же умудрился в один день полностью погубить всё горсткой яростных слов. Он причинил боль единственному человеку, который всегда был с ним рядом, несмотря ни на что, который, казалось, искренне наслаждался его обществом и не желал ничего большего в своей жизни, чем путешествовать с ним на край света и обратно. Такое простое желание, да ещё такое робкое от страха быть отвергнутым, и Геральт, не задумываясь, взял его и разорвал в клочья. Лютик этого не заслужил. Он не заслужил ни одного из жестоких слов, брошенных ему Геральтом в прошлом. Сколько слёз пролил Лютик в одиночестве из-за него и его легкомыслия? Как часто он боялся, проснувшись утром, обнаружить, что Геральт ушёл, а он остался один и снова покинут? Как часто ему хотелось в ответ доброго слова, нежной руки или мягкой улыбки? Слишком часто, Геральт готов был поспорить. Он знал, что не может изменить прошлое или забрать назад свои слова и поступки, но он мог попытаться стать лучше. Он не умрёт, если станет чуть добрее, если будет ценить тех, кто с ним рядом, в первую очередь Лютика, немного больше. По крайней мере, он должен попытаться — и ради Лютика, и ради себя самого, найти способ залатать трещину между ними, пока она не стала широкой пропастью, которую будет невозможно преодолеть, — и Геральт знал, что должен начать прямо сейчас, сегодня ночью, несмотря ни на что. Это было нечто такое, что не могло ждать ни дня, ни часа. Он должен был исправить это сейчас. Он только надеялся, что ещё не слишком поздно.