Когда пела печаль

Когда полчаса спустя Геральт вышел на свет костра с оленем на плече и объявил, что принёс еду, произошло две вещи: Лютик испуганно вскрикнул, и Геральт получил пригоршню грязи прямо в лицо. — Лютик, чёрт тебя дери! — прорычал он, сильно моргая от жгучей боли в глазах и позволяя оленю бесцеремонно упасть на землю. Он не мог разглядеть Лютика, так как всё вокруг было размыто, но в его голосе ясно читалось удивление, когда он воскликнул: — Вот чёрт, Геральт? — Хм, — утвердительно прорычал Геральт, пытаясь голыми руками оттереть глаза от грязи. Это не помогало. Он только усугублял ситуацию, и в конце концов потребовалось изрядное количество воды из его фляги, чтобы смыть последние илистые остатки оборонительных действий Лютика. В любой другой ситуации Геральт гордился бы Лютиком за его сообразительность и быстроту реакции — то, чего барду очень не хватало при их первой встрече. Однако в тот момент, когда глаза его всё ещё были полны слёз, Геральт обнаружил, что это довольно… трудно. К тому времени, когда ему наконец удалось сморгнуть последние остатки обжигающей влаги, Лютик медленно отодвигался от него. На его лице читалась настороженность, когда он неуверенно отступал шаг за шагом, такое выражение его лица никогда раньше не предназначалось Геральту — только чудовищам. Геральт не мог отрицать, что ему было больно, когда из всех людей именно Лютик смотрел на него так. Но ещё хуже было молчание, повисшее между ними, тяжелое и неестественное. Лютик никогда не был таким тихим. Он был шумным и всегда говорил то об одном, то о другом, а если не говорил, так пел или заполнял тишину бессмысленным перебором струн своей лютни. Геральту ли не знать. Он провёл столько часов, столько дней, слушая бессмысленную болтовню и новые песни в их первых ужасных стадиях сочинения, пока бард шёл по дороге рядом с ним — так много, что он едва мог вспомнить все случаи, когда он жаждал блаженной тишины. Теперь, когда его желание исполнилось, Геральт жалел о своём прошлом недовольстве. Это молчание не было таким благословенно тихим, как он всегда себе представлял. Оно было гнетущим и просто неправильным, и Геральт больше всего на свете хотел, чтобы Лютик посмотрел на него, как раньше, и снова обрушил на него нескончаемый поток слов о тайнах драконов или о чём угодно ещё, интересующем его в этот момент. Но губы Лютика оставались плотно сжатыми, и на этот раз говорить пришлось Геральту. Найти, что сказать, оказалось труднее, чем следовало бы. Будь добр, напомнил себе Геральт и, кивнув на руку Лютика, всё ещё крепко сжимавшую очередную пригоршню каньонной пыли, наконец пробормотал: — Хорошая идея с грязью. — Что ты здесь делаешь? — спросил Лютик, полностью игнорируя комплимент Геральта. Почти застенчиво он выбросил остатки грязи, и не имея больше ничего, чем можно занять руки, начал нервно рисовать круги большими пальцами на подушечках указательного и среднего. Это был явный признак того, что он нервничает или напуган, Геральт хорошо это знал. Он видел это раньше, когда Лютик не был в себе уверен, или когда опасность была так близко, что даже он мог чувствовать её, но никогда, когда они были только вдвоём, и вокруг не было никаких чудовищ, и нечего было бояться. Вот только чудовище было, понял Геральт, потому что он был здесь. Он сам в этом виноват. Он сам стал причиной такого выражения на лице Лютика, и после всех ужасных обвинений, которые он бросил барду в лицо всего несколько часов назад, Лютик имел полное право смотреть на Геральта так напугано. Имел полное право бояться его. Геральт оторвал взгляд от беспокойных пальцев Лютика, не желая знать, куда приведут его эти мысли. — Я принёс еду, — наконец сказал он, махнув рукой в сторону оленя, как будто это было ответом на вопрос Лютика. Глаза Лютика, обычно такие открытые и дружелюбные, теперь настороженно смотрели на мёртвое животное. — Это я вижу. Но зачем? — спросил он. — Уже темнеет. Пора ужинать, — Геральт нахмурился. — Понятно, — на мгновение Лютик закрыл глаза. Он с трудом сглотнул. — Хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. И сам ответил на свой вопрос, прежде чем Геральт успел перевести дыхание. — Конечно, хочешь, ты ясно дал это понять, — и его голос был ужасно тихим и разрывал Геральту сердце, когда он добавил: — Я… я просто пойду и найду другое место для ночлега. С глаз долой и всё такое. Приятного аппетита, и… и раз уж на то пошло, прости за глаза. Нет, с тревогой подумал Геральт. Всё шло наперекосяк. Лютик не должен был уходить. Он должен был сесть, поесть и дать Геральту возможность объясниться — и может быть, только может быть, если Геральту действительно повезёт, он простит его за то, что он такой неблагодарный дурак. Но вместо этого Лютик разворачивался, поворачивался спиной, и долгую секунду Геральт не мог ничего сделать, только молча и ошеломлённо наблюдать за его движениями. Затем, не раздумывая, он протянул руку. — Останься, — тихо попросил он, стараясь быть как можно мягче, и добавил: — здесь двоим хватит. Он не видел лица Лютика, но рука под его ладонью начала дрожать, хотя сам Лютик застыл от его прикосновения. — Ты этого не хочешь. Слова были произнесены с такой уверенностью, что Геральт почувствовал, как ледяной страх скребёт его по спине. — Хочу, — уверил он, надеясь, что этого будет достаточно, что Лютик услышал искренность в его голосе и поверил ему, но в то же время опасаясь, что этого не произойдёт. Он оказался прав. Лютик покачал головой, и его дыхание так болезненно сжалось в груди, что Геральт почувствовал это всем своим существом, когда он прошептал: — Зачем ты это делаешь? В какую игру играешь? — Никаких игр, — Геральт пообещал тихо, почти беспомощно. — Честное слово, Лютик. Услышав своё собственное имя, произнесённое так тихо и мягко, Лютик судорожно вздохнул и наконец обернулся. Его широко раскрытые глаза блестели влагой в свете костра, полные боли и тихого отчаяния. — Не делай этого, Геральт, — взмолился он. — Пожалуйста, не делай этого. Геральт никогда раньше не слышал, чтобы он так умолял — ни его, ни кого-либо другого. Даже когда Лютик был ранен или напуган до смерти. Было в нём что-то болезненное и мучительное, когда он стоял перед Геральтом, дрожа, как увядающий лист в осеннюю грозу, словно едва мог держать себя в руках, и умолял. Геральт не знал, о чём именно. Может быть, о пощаде? Он тут же отбросил эту мысль. Он никогда не причинял Лютику физического вреда — ну, должен он был признать, почти никогда. Геральт всё ещё помнил выражение его лица в тот день, когда они впервые встретились, когда его удар выбил весь воздух из легких и заставил Лютика согнуться пополам и упасть на землю от вложенной в него силы. Геральт знал, что ему не нужно было бить его так сильно, чтобы показать, что он обо всём этом думает, не нужно было заставлять его споткнуться и потерять равновесие, но тем не менее он это сделал. Он причинил Лютику боль только потому, что мог. А потом случилась вся эта история с джинном, из-за которой Лютик несколько часов задыхался и хватался за горло от боли, — он мог бы умереть, если бы они не нашли Йеннифэр. Даже несмотря на то, что раны, нанесённые джинном, не были преднамеренными со стороны Геральта, он знал, что вина за них всё ещё лежит на нем. И всё же Лютик никогда не винил его ни за джинна, ни за удар, ни разу за всё то время, что они были знакомы. Так что, как бы Геральт ни чувствовал себя виноватым в обоих этих случаях, у него не было оснований полагать, что Лютик действительно боится получить от него физическую травму. Но Геральт знал, что существуют и другие виды боли, другие виды ран, которые гораздо страшнее, чем любое повреждение плоти. Он видел их в затравленных глазах и дрожащих руках. Они были почти предательски невидимы, мучительно гноились месяцами или годами, прячась за улыбками и смехом, пока боль не стала настолько невыносимой, что они разорвались, рыдая на глазах у всего мира. Любовь моя, я подчиняюсь. Нет, Лютик не боялся физической боли. То, чего он боялся, было гораздо больнее и опаснее. Он боялся, что Геральт возьмёт осколки его разбитого сердца и раздробит их ещё сильнее, пока от них не останется ничего, кроме хрупкой пыли, которая разлетится по ветру, исчезая навсегда. — Лютик, — только и смог выдавить Геральт, когда его по-настоящему поразил масштаб его действий. Как мог он залечить ту боль, которую причинил, и не только сегодня, а с момента их знакомства, и с каждой последующей случайной встречей? Как мог он даже надеяться извиниться за все те недобрые слова, которые он сказал, за все те шутки над пением Лютика, за все те разы, когда он прогонял его или, что ещё хуже, оставлял его ранним утром посреди леса, даже не попрощавшись? — Зараза, — прошептал Геральт, когда все эти мелочи, которые он сказал и сделал, свалились на него, рухнув, как мост под слишком большой нагрузкой. Он отпустил руку Лютика, как будто обжёгся, и сделал шаг назад. Он, как никто другой, не имел права прикасаться к нему, не теперь. Он отрёкся от этого права, когда решил его прогнать. Лютик застыл напротив него. Его дыхание было неглубоким и слишком частым, и долгое, тяжёлое мгновение он смотрел на то место на своей руке, которое всего несколько секунд назад сжимала рука Геральта. Когда он наконец отвёл взгляд, его глаза были красными, и Геральт ненавидел себя за ту печаль, которую в них увидел. — Я… я пойду, — сказал Лютик таким покорным голосом, что у Геральта свело живот. — Подожди! — он сказал, и к его великому облегчению Лютик остановился. Геральт знал, что не заслужил этого, не заслужил, чтобы Лютик давал ему все эти вторые, третьи и четвёртые шансы, как бы он ни был им рад. Он продолжал его подводить, и слова, которые он действительно хотел сказать, отказывались вырываться на волю, как будто язык его был завязан в невозможный узел. Он не имел ни малейшего представления, как исправить эту ситуацию, и, вероятно, это было написано у него на лице, напоказ всему миру. Лютику. Геральт понятия не имел, почему бард всё ещё готов слушать его, но понимал, что время на объяснения почти кончилось — да и шансы тоже. Он должен что-то сделать, сейчас, или Лютик ускользнёт от него, возможно, навсегда. Не более чем на секунду его глаза встретились с глазами Лютика по другую сторону костра, и в них мелькнуло что-то похожее на надежду под бронёй осторожности. Именно эта крохотная искорка, исчезнувшая в мгновение ока, наконец-то дала Геральту силы произнести слова, которые он должен был сказать давным-давно: — Прости меня, Лютик. Лютик ничего не сказал, даже не взглянул на него, и когда молчание между ними снова начало затягиваться, Геральт опустил голову, признавая своё поражение. — Я знаю, что этого недостаточно, и я не буду держать тебя здесь, если ты не хочешь остаться. Но, как бы то ни было, я бы этого хотел. Чтобы ты остался. И я хотел бы поговорить с тобой, если позволишь. — О чём мне с тобой говорить? — спросил Лютик. Он скрестил руки на груди в слабом защитном жесте. Это не к добру, подумал Геральт. — О том, как я облажался, — сказал он глубоко вздохнув. Лютик насмешливо фыркнул, но это никак не могло скрыть того, как ярко горели его глаза. — Можешь быть точнее, Геральт? Лажал ты довольно много. В этом он был прав, и Геральт постепенно начинал понимать, что Лютик был прав во многом — всегда был прав. Он молча кивнул головой в знак согласия. — Я хочу поговорить о том, как я облажался недавно. Когда на тебя накричал. Лютик резко втянул воздух, и Геральту не нужно было быть ведьмаком, чтобы увидеть, как крепко пальцы Лютика сжимали бока в отчаянной попытке обуздать эмоции. Руки Лютика побелели от напряжения, и Геральт не удивился бы, если бы завтра тот проснулся с синяками в форме пальцев на рёбрах. Он ничего не хотел так сильно, как протянуть руку и ослабить хватку Лютика на одежде, облегчить его боль, и всё же он боялся причинить только больше вреда, сделав это. Поэтому вместо того, чтобы подойти ближе, Геральт сделал ещё один шаг назад, чтобы дать Лютику больше пространства. — Или мы могли бы просто поужинать и вообще не разговаривать, — тихо предложил он, надеясь, что на этот раз поступает правильно. — Как пожелаешь, Лютик. Я серьезно. Чтобы показать искренность своих слов, Геральт полностью отвернулся от него и присел на корточки рядом с мёртвым оленем. Привычными движениями он начал снимать шкуру с животного и готовить еду — кастрюлю супа, который согреет их в холодную ночь, начавшую опускаться на них. Он чувствовал, что Лютик пристально смотрит на него, пока он работает, но не поднимал глаз. Что будет дальше, зависело от Лютика и только от него. Если он решит уйти, то Геральт его не остановит. Он обязательно последует за ним, чтобы присматривать за ним ночью, потому что эти горы были опасны для путешественников, особенно одиноких бардов с горстью грязи и бесценной лютней в качестве единственной защиты, но он будет делать это с безопасного расстояния, не попадаясь на глаза. Он надеялся, что Лютик останется, хотя бы на одну ночь. Он надеялся, что тот даст ему ещё один шанс исправить свои ошибки, хотя Геральт знал, что он этого не заслуживает. Минуты, пока Лютик не уселся наконец на бревно по другую сторону костра и не пробормотал хрипло: «Я бы не отказался от обеда», — были самыми долгими в жизни Геральта. Он издал почти неслышный вздох облегчения и наконец оторвался от своего занятия. Лютик все ещё обхватывал себя руками и был напряжён, как натянутая тетива. Он намеренно смотрел куда угодно, только не на Геральта, пальцы его нервно двигались, и всё же его слова немного смягчили боль в груди Геральта. Впервые за много часов он почувствовал, что снова может дышать. Всё хорошо. Лютик останется, по крайней мере сейчас, и, возможно, завтра он будет готов выслушать то, что Геральт хочет сказать. Теперь всё, что нужно было сделать Геральту, — это найти способ должным образом извиниться перед ним и не облажаться, что было легче сказать, чем сделать. Геральт всё ещё не знал, как исправить все свои ошибки. Разговоры о чувствах не были его сильной стороной, и как бы трудно ему ни было произносить слова раньше, он знал, что простое «Прости» тут не поможет. И не должно. Лютик заслуживал большего и лучшего — намного лучшего, чем Геральт мог даже надеяться предложить. Короткое извинение и тёплая еда не могли даже немного облегчить боль от сотен недобрых слов и жестов. Но Геральт надеялся, что они послужат началом, и будь он трижды проклят, если не попытается стать больше похожим на человека, каким его всегда считал Лютик, — на героя, которого он всегда в нём видел. Геральт знал, что он уже не тот человек, каким был раньше, не тот, кто однажды заявил, что никто ему не нужен, и что он сам не хочет быть нужным кому-то. Где-то между тем злосчастным днём в Цинтре и днём сегодняшним он изменился, и к лучшему, в чём до сих пор отказывался признаться даже самому себе. Ему всё ещё не нравилась мысль о том, что люди нуждаются в нём, но это не меняло того факта, что в его жизни такие люди были. Он посмотрел через костер на Лютика и понял, что ощущение контроля над жизнями людей, подобравшихся к нему слишком близко, было не более чем иллюзией. Лютик сам решил подойти к нему в таверне и подружиться с ним, Лютик сам решил остаться с ним и после, и всё, что из этого вышло, это боль, которую Геральт смог причинить. Ведь то, что Лютик был к нему небезразличен, было не выбором, а чем-то, что просто… случилось. Геральт начал понимать и другое: как ни старайся не привязываться к людям, у жизни всегда есть другие планы. Чувства трудны, безрассудны и непредсказуемы, и никто не мог их контролировать. Ни колдуньи, ни барды, ни даже ведьмаки. Люди не выбирают, кого им любить, они просто любят. Может, Геральт и не хотел никого в своей жизни, но это не меняло того факта, что Лютик уже был её частью. Однако… мы вместе. Как же он был прав. Уже тогда Лютик видел то, чего Геральт с такой силой старался не замечать: между ними существовала связь. Связь, рождённая из любви одного человека, не ждущего ничего взамен. Геральт не сомневался, что Лютик с радостью путешествовал бы с ним до конца дней, даже не прося о большем. Он знал, что Лютик молчал бы о силе своих чувств и принимал только то, что Геральт предлагал сам, как бы этого ни было мало. Мысль была унизительной — быть любимым так самозабвенно, и Геральт с сожалением подумал о том, что произошло между ним и Йеннифэр. Их страсть не шла ни в какое сравнение. Их притянули друг к другу личные и корыстные побуждения: Геральта — намерение вернуть долг, а Йеннифэр — её желание иметь ребёнка. Последнее желание Геральта тоже не помогло делу. Возможно, он и хотел Йеннифэр — до сих пор хотел, если быть честным с самим собой, — но Геральт не знал, насколько это было в действительности его желанием, а насколько делом рук джинна. В этом Йеннифэр была права: они никогда не могли быть полностью уверены, откуда исходит их притяжение. С Лютиком все было по-другому. Не было никаких скрытых мотивов, никакой внешней силы, правящей ими. Был только Лютик и его молчаливые чувства, так непохожие на всё, что Геральт когда-либо испытывал прежде. Возможно, он и не хотел брать Лютика в попутчики, но последние несколько часов показали ему, как сильно он в нём нуждался. Теперь, когда он смотрел на Лютика, сквозь образ раздражающего барда, который не знал, когда заткнуться, и попадал в большую беду, чем следовало бы, он видел молодого мальчишку, который так глубоко любил кого-то, кого он знал, что не должен любить, и который делал это с улыбкой на лице, даже когда он безнадёжно жаждал получить в ответ немного доброты, немного любви. Геральт и вправду был идиотом. Он потратил так много драгоценного времени, гоняясь за Йеннифэр, в то время как человек, в котором он действительно нуждался, всё это время был прямо перед ним. Он бросил еще один взгляд на Лютика. Холод ночи начал подкрадываться к их лагерю, и он увидел, что Лютик слегка дрожит, несмотря на тепло огня перед ним. Не раздумывая, Геральт потянулся за оставшимися рядом поленьями и подбросил их в костёр. Пламя жадно лизнуло их. Это был такой маленький и простой, добрый жест, убедиться, что Лютик не замёрзнет. Это было не больно и не трудно, и всё же Геральт едва ли беспокоился о таких вещах раньше. Теперь ему было почти физически больно видеть удивление на лице Лютика — свидетельство его прежнего равнодушия. — Спасибо, — тихо сказал Лютик. Он подошёл поближе к огню и протянул руки, чтобы согреть их. Геральт был рад, что напряжение наконец-то спало с его плеч. — Не за что, Лютик. Когда суп был готов, он щедро налил им обоим, и они молча принялись за еду. Животные и ночные создания начали заполнять темноту вокруг них звуками, природный оркестр, который Лютик так ценил во время их путешествий. — Разве это не прекрасно? — воскликнул он в изумлении не так давно. — Великолепно! Я никогда не смог бы сочинить что-то настолько необычное! На этот раз Лютик ни слова не сказал о музыке ночи. Он оставался тихим и погружённым в свои мысли, ни разу не подняв глаз от миски. Покончив с супом, он встал, и Геральт почувствовал, как его сердце сжимается от страха, который ослаб только тогда, когда Лютик пробормотал: «Я пойду немного посплю». Он на мгновение заколебался, словно ожидая, что Геральт снова остановит его. На этот раз Геральт ничего не сказал, он обещал Лютику ужин, всё остальное зависело от него самого. Если Лютик не хочет говорить, Геральт не станет его принуждать. Он отказался предавать то немногое доверие, которое Лютик всё ещё питал к нему, несмотря на то, что все эти невысказанные слова причиняли ему боль. Он отпустил Лютика кивком головы. — Спокойной ночи. Лютик удивлённо моргнул, и Геральт понял, что вот так, мягко и нежно, пожелать ему спокойной ночи — ещё одна мелочь, которую он никогда раньше не делал. Теперь он сожалел об этом. — И тебе, — прошептал Лютик, наконец отворачиваясь. Он устроился не слишком далеко от костра и на этот раз не жаловался на камни, неприятно впивающиеся в спину, или на твёрдую землю под ним. Он просто повернулся на бок спиной к Геральту, завернулся в одеяло и закрыл глаза. Сон дался ему нелегко. Юное сердце Лютика долго не желало успокаиваться, и время от времени Геральт замечал, как его тело сотрясает дрожь. То, что раньше было легко наблюдать, теперь стало почти невыносимым, и Геральт не раз ловил себя на том, что сдерживает желание протянуть руку в попытке успокоить боль Лютика. Он приговорил себя к долгой бессонной ночи.