Когда пела печаль

Когда Геральт открыл глаза, горы сияли мириадами красноватых оттенков рассвета. На мгновение он растерянно заморгал, не совсем понимая, что видит. Должно быть ещё темно. Солнце едва успело сесть, когда Лютик лёг спать. Оно не должно было так скоро снова подняться. Оно не могло. — Зараза! — он выругался, когда его мысли, наконец, начали успевать за зрением. Он вскочил с земли и начал лихорадочно оглядываться в поисках знакомой копны каштановых волос, но ничего не нашёл. Место, на котором Лютик спал прошлой ночью, было пусто. Не было видно ни его лютни, ни вещей, а костёр, который Геральт разжёг всего несколько часов назад, догорел до нескольких тёмных тлеющих углей. — Лютик! — крикнул Геральт. Он смотрел во все стороны в надежде увидеть признаки присутствия барда. Его крики эхом отдавались в окрестных каньонах. — Лютик! Где ты? Ответь мне, чёрт возьми! Несколько птиц поднялись в небо, испуганные шумом. Они раздражённо вскрикнули, но в остальном пейзаж оставался ужасно тихим. Лютик ушёл. Какое-то мгновение Геральт просто стоял, оглядывая необъятные просторы вокруг и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он знал, что Лютика не могли похитить ночью. Геральт никак не мог проспать нападение на их лагерь, как бы хорошо оно ни было спланировано. Некоторые монстры и люди могли быть скрытными, но никто не был настолько тихим, чтобы остаться незамеченным для ведьмачьего слуха. Значит, оставалось только одно ужасное заключение: Лютик ушёл по доброй воле, предпочитая видеть предательские горные тропы в темноте ночи, а не жалкие извинения Геральта утром. Осознание этого ранило больше, чем следовало бы. Геральта уже не впервые кто-то покидал. Он привык быть один. Должен был привыкнуть после всех этих лет одиночества. До вчерашнего дня в его жизни редко случалось расставание, заставившее бы его тосковать по человеку. Он говорил себе, что люди ему не нужны, что ему хорошо одному. И так оно и было, какое-то время. Но когда от него ушла Йеннифэр, это ранило. Зная, что он ей не нужен, видя доказательство этому в её влажных глазах и понимая, что он ничего не может с этим поделать, он чувствовал такую боль, словно нож вонзили меж его рёбер. Только один человек вызывал в нём похожее чувство раньше. Матери уже давно не было, но Геральт отчётливо помнил её улыбку, и боль, которую она ему причинила, сейчас оставалась такой же жгучей, как и тогда, много лет назад, когда она бросила его на пыльной дороге. С тех пор он старался не допустить повторения истории, держась в стороне от всех, кто его окружал. Терять людей, что было неизбежно в такой жизни, как у него, было легче, если он оставался к ним равнодушен. Но, несмотря на все его усилия не впускать людей в свою жизнь, вчера история снова напомнила о себе, прилетев на золотых крыльях драконов. Долгое время Геральт был уверен, что ничто в его жизни не сможет сравниться с той болью, которую причинил ему уход матери. Йеннифэр доказала ему, что он ошибался, вскрыла старые раны, которые никогда по-настоящему не заживали, агонией, скрывавшейся в её словах. И снова Геральта оставил кто-то, кого он любил, и это было так больно, что все разумные мысли покинули его голову, и сама мысль о том, что он может чувствовать себя ещё хуже, чем в тот момент, казалась невозможной. Как же он ошибался — как глубоко и глупо ошибался. Потерять Йеннифэр было очень больно. Он чувствовал вину за то, что поставил её в положение, в котором она никогда не хотела оказаться, и сожалел обо всём, чему теперь никогда не случиться из-за его эгоистичных решений. Но больше всего он злился, очень сильно злился — на неё, на себя, на всю свою проклятую жизнь. Он был вне себя от ярости, под его кожей пылал огонь, который он не мог усмирить. Но вся эта суматоха была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал прямо сейчас, глядя на то пустое место, где должен был быть Лютик. Теперь, когда Геральт смотрел на безлюдный лагерь, в нём не было гнева, готового выплеснуться в резких словах. Не было никакой ярости, которая затуманила бы его разум и ослепила бы его, притупляя боль в раскалённом добела изнуряющем исступлении. Вместо этого чувство такой ужасной потери и сожаления поселилось в глубине его естества, что он ощущал его с каждым вдохом. Оно оставляло его пустым и жаждущим нежного голоса, который заполнил бы эту пустоту непрестанными разговорами и песнями. Может быть, так же чувствовал себя и Лютик, когда просыпался и видел, что Геральт ушёл? Расстроенный и разочарованный, не зная, что ему теперь делать? Брошенный и совершенно одинокий? Спрашивающий себя, что он сделал не так? От этой мысли Геральту сдавило грудь, он вспомнил усталые голубые глаза, потерявшие всякую надежду. Он приложил все усилия, чтобы решительно оттолкнуть этот образ. Сейчас было не время для этого. Он подошёл к костру и затоптал слабо тлеющие угли, прежде чем начать собирать свои вещи. Пока он укладывал остатки оленя, он не мог не задаться вопросом, почему он заснул прошлой ночью. В этом не было никакого смысла. Обычно он не находил покоя так легко — а учитывая, что совсем недавно он хорошо выспался в палатке Йеннифэр, Геральт не ожидал, что так скоро снова почувствует усталость. Так почему же он это сделал? Почему его подсознание решило, что этот скалистый лагерь, открытый опасности со всех сторон, был совершенно безопасным местом для сна? Ответ был столь же удивительным, сколь и простым, и от этого Геральт застыл на месте: Лютик. Лютик был там, спал всего в нескольких метрах от него, и этого почему-то было достаточно. Стук его сердца, мерно бьющегося после того, как он наконец-то заснул, несмотря на бушующее внутри смятение, был настолько успокаивающим и умиротворяющим, что Геральт позволил себе немного расслабиться. Он вспомнил, как напряжение медленно покидало его тело, когда он наблюдал за тем, как плавно поднималась и опускалась грудь Лютика — и затем ничего. Геральт издал сдавленный рык. Прошлой ночью он совершил ошибку, позволив себе ослабить бдительность. Он был так уверен, что сон к нему не придёт, что даже не заметил охватившего его умиротворения. Он не понимал, что теперь всё иначе, что что-то изменилось между ними, что после страха потерять Лютика навсегда, его присутствия оказалось достаточно, чтобы разум ведьмака утих и обрёл покой там, где не мог найти его раньше. А теперь Лютик ушёл, потому что Геральт был дураком, не сумевшим выразить свои чувства, чтобы спасти его жизнь. Он знал, что пообещал дать Лютику решить, хочет ли тот говорить с ним или нет, и Лютик, очевидно, решил этого не делать. Но Геральт ни за что не оставил бы его одного на этой горе, особенно когда разум Лютика, вероятно, был затуманен непреодолимым желанием увеличить дистанцию между ними, из-за которого бард подверг себя ненужной опасности. Взгляд Геральта пробежал вдоль тропы, спускавшейся с горы, до того места, где она терялась в утреннем тумане. Внизу, в долине, тяжело нависали облака, скрывая из виду всё, что находилось под ними, и Геральт чувствовал в воздухе запах дождя. Он нахмурился, и беспокойство сдавило ему грудь. Дождь сделал предательские склоны этой горы ещё более скользкими, и Лютик, скорее всего, отправился в путь, когда было ещё темно, что делало идею спуститься с горы ещё опаснее. Видения падающих вниз острых камней, сломанных костей, окровавленной кожи и ужасающе пустых глаз проникли в сознание Геральта против его воли, и грудь его сжалась при одной только мысли о том, что по его вине Лютик может пораниться, а то и ещё хуже. Ему нужно было найти Лютика прямо сейчас, хотя бы для того, чтобы убедиться, что он в порядке и благополучно спустился с горы. После этого они могли бы расстаться, если бы Лютик того хотел, но его безопасность была на первом месте. Когда все вещи были собраны, Геральт пошёл по тропинке так быстро, как только мог, не становясь совершенно безрассудным, всё время держа глаза открытыми и насторожив уши в поисках любого признака Лютика или потенциальной опасности. Чем ниже он спускался, тем более ненадёжной становилась почва под его ногами. Туман тяжело висел в воздухе, делая видимость низкой, и вскоре превратился в холодный, сильный дождь, который заглушал почти все другие звуки. — Лютик! — кричал сквозь дождь Геральт, боясь случайно пройти мимо барда, спеша найти его. — Лютик, где ты? Лютик! Ответа всё не было, и тревожное биение его сердца усиливалось с каждым шагом, который он делал, и с каждой секундой, когда он не мог найти своего друга. Потому что Лютик был его другом, и неважно, как долго и упорно Геральт пытался это отрицать: Лютик был его другом, единственным человеком, который любил его за то, кем он был, а не за то, что он из себя представлял. Он отдал своё сердце Геральту давным-давно в той таверне, связав их вместе чем-то более сильным и гораздо более честным, чем предназначение, и Геральт до сих пор совершенно этого не замечал. Он стыдился немногих своих поступков, но то, как он относился к Лютику... Геральту потребовались годы на осознание той боли, что он причинял каждый раз, пренебрежительно пожимая плечами или отвечая очередным резким словом, — это было непростительно. — Лютик! — он снова закричал, прислушиваясь к биению сердца под проливным дождём. Он почти потерял равновесие на грязной земле, когда его уши наконец уловили знакомый трепещущий звук слева — слабый и взволнованный, но безошибочно различимый стук сердца Лютика. Звук раздавался недалеко от тропы, и когда Геральт наконец увидел Лютика, стоявшего под узким выступом, защищавшим его от дождя, дрожащего и покрытого коркой грязи, но блаженно живого, он почувствовал, что снова может дышать. — Лютик, — он почти вздохнул с облегчением, когда ступил под укрытие выступа, радуясь тому, что наконец спрятался от дождя. — Вот ты где. Лютик резко обернулся на звук его голоса, высоко подняв перед собой лютню в защитном жесте. Его глаза удивлённо распахнулись на долю секунды, когда он узнал Геральта, но усталая покорность на его лице тут же заменила первоначальное удивление. — Почему ты не мог просто пойти дальше? — пробормотал он. Эти слова задели Геральта. — Горы в такую погоду опасны, — сказал он, понимая, что надо действовать осторожно. — Я… я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. — Он сделал паузу, оглядывая промокшую и грязную одежду Лютика, ища любые признаки травм. — Ты в порядке? Лютик бросил на него взгляд, который был бы ещё более пугающим, если бы его губы не были окрашены в слабый и тревожный синий цвет.  — Я выгляжу так, будто со мной всё в порядке? — он почти выплюнул эти слова, и струны его лютни болезненно зазвенели, когда он опустил её на каменистую землю с большей силой, чем было необходимо. Он широко раскинул руки, и его красная куртка, тяжёлая и мокрая от дождя и грязи, плотно прижалась к его коже. — А? Хоть что-то из этого выглядит в порядке? Геральт попробовал другой подход: — Ты не ранен? Безрадостный, горький смех Лютика почти заставил его содрогнуться.  — Ну, это самый сложный вопрос из тех, что я слышал, — он покачал головой. — Почему тебя это вообще волнует? И хотя враждебность Лютика была ему незнакома, Геральт знал ответ на его вопрос, не задумываясь — знал уже несколько месяцев, может быть, даже лет — и впервые позволил истине быть облечённой в слова, позволил ей быть услышанной. — Потому что ты мой друг, Лютик, — тихо сказал он. Удивление, отразившееся на лице Лютика, заставило его сердце сжаться, потому что Лютик не знал, да и не мог знать, ведь Геральт никогда не говорил ему об этом. Но от того, как плечи Лютика поникли в болезненной грусти, как будто слова Геральта высосали из него все силы и оставили его усталым и измученным, сердце Геральта истекало кровью. — Я думаю, мы оба знаем, что это неправда, — прошептал Лютик, слегка покачав головой и глядя в сторону, — Тебе лучше уйти, Геральт. Со мной всё будет хорошо. Всё его тело дрожало, когда он говорил это, как будто эти слова были самым тяжёлым, что он когда-либо должен был сказать. С ним явно было не всё хорошо, и Геральт понимал, что и не будет ещё долгое время, если он сейчас уйдёт. Некоторые раны даже время не может залечить без посторонней помощи. Его глаза снова прошлись по дрожащей фигуре Лютика, ещё раз окинув взглядом его промокшую одежду, бледное лицо и то, как он обхватил руками худощавое тело в попытке согреться, затем он бросил своё снаряжение на землю и начал рыться в рюкзаке. Он нашёл то, что искал, за считанные секунды. — Если ты действительно хочешь, чтобы я ушел, я уйду, — начал он тихим голосом, — вчера я пообещал, что не буду заставлять тебя слушать меня, и я сдержу обещание. Но хотя бы возьми это, — сказал он, протягивая тёмный шерстяной плащ. — Он поможет тебе согреться. К его удивлению, Лютик нахмурился, когда его взгляд упал на плащ.  — Почему ты продолжаешь это делать? — спросил он так же беспомощно, как и вчера. — Столько лет ты просто игнорировал меня, а теперь? А теперь ты… тебе нравится смотреть, как я страдаю? В этом дело? Нравится сыпать соль на раны? Геральт покачал головой, немного растерявшись от обвинений Лютика.  — Это просто плащ, Лютик, — тихо сказал он. — Это не просто чёртов плащ! — воскликнул Лютик. — Ты хоть представляешь, как часто я хотел этого? Чтобы ты был добр ко мне вот так, совсем чуть-чуть? Хоть раз? Его голос сорвался на последнем слове звоном разбитого сердца, ударив Геральта прямо в душу, как плач Сирены, пробудив в нём жажду исправить всё любым способом, каким он только мог. — Я знаю… — начал он, но его тут же прервали. — Ничего ты не знаешь! — хрипло обвинил его Лютик. — Не можешь знать — потому что ты не хочешь, чтобы вокруг тебя были люди. Не хочешь быть нужным кому-то — а значит, ты не знаешь, каково это — хотеть, чтобы кто-то улыбнулся тебе только потому, что он рад тебя видеть. Каково это — хотеть, чтобы кто-то смеялся над твоими глупыми шутками, даже если сам знаешь, что они не смешные. Хотеть, чтобы кто-то был с тобой утром, когда ты проснёшься. Чтобы кто-то отдал тебе свой чёртов плащ, потому что тебе холодно, и он это замечает, и ему на самом деле на тебя не плевать! К тому времени, как Лютик закончил, он тяжело дышал, а его бледная и липкая кожа была покрыта красными пятнами. Он долго смотрел Геральту в глаза, потом судорожно вздохнул и отвернулся, пряча лицо.  — Ты не знаешь, каково это — бояться быть брошенным, снова, и снова, и снова, — прошептал он, его слова были едва слышны за шумом дождя. — Быть ненужным. Геральт опустил голову, глаза его горели печалью. — Я знаю, Лютик, — тихо признался он, не обращая внимания на комок в горле. — Ведьмаки… ты же знаешь, что нас обычно не любят, нигде нам не рады, куда бы мы ни пошли. Люди нас боятся. — Я не боялся, — почти горько пробормотал Лютик, его пальцы беспокойно двигались по его рёбрам. — Нет, не боялся, — сказал Геральт более ласково, чем смог бы днём раньше. — Ты был храбр. Лютик фыркнул.  — Меня по-разному называли. Но никогда — храбрецом, — пробормотал он. — Это не меняет того факта, что ты был храбр, — сказал Геральт. Рискнув, он шагнул вперёд и осторожно накинул плащ на дрожащие плечи Лютика. Лютик напрягся, но позволил подобную близость, и сердце Геральта загорелось надеждой. — Такие люди, как ты, которые видят в ведьмаке не что он, а кто он, встречаются редко, и ещё реже мы с ними пересекаемся. Но, как ни странно, подобные встречи — кто-то назвал бы их судьбоносными — всегда заканчиваются одинаково. — Люди уходят, — тихо сказал Лютик. Его дыхание превратилось в пар, и он плотнее запахнул плащ Геральта. — Так или иначе, да, — подтвердил Геральт. — Иногда мы их разочаровываем. Иногда давление общества оказывается слишком сильным. Иногда они умирают, — он вздохнул, вытирая усталой рукой лицо. — Последнее больнее всего. Когда живёшь так долго, как я, смерть тех, кто тебя окружает, неизбежна. Люди хрупки, Лютик, и их жизнь очень коротка. Я понял, что… проще всего не привязываться к ним с самого начала. Лютик на мгновение замолчал, а когда он наконец повернулся и посмотрел на него, Геральт увидел, как в глазах Лютика, влажных и бурных, как море, к которому он так стремился, отразилась печаль, поселившаяся в его сердце. — Но тогда ты всегда будешь один, — сказал Лютик ужасно слабым и тихим голосом. — Нельзя так жить, Геральт. Всем нужны друзья. Даже ведьмакам. Геральт склонил голову в знак согласия.  — Я начинаю это понимать, — он встретился взглядом с Лютиком и глубоко вздохнул. — Я… я знаю, что в прошлом был несправедлив к тебе, и не только вчера, — осторожно начал он. — Я говорил и делал ужасные вещи. Я ранил тебя, и я не могу этого исправить. С этим мне теперь всегда придётся жить. Лютик закусил губу и кивнул, глядя вниз на землю между их ногами. — Но то, что ты говорил обо мне раньше, о том, что я хороший человек, — продолжил Геральт. — Я хочу быть таким человеком, Лютик. Я хочу попытаться стать лучше. Лютик покачал головой, и его хватка на плаще Геральта стала такой сильной, что костяшки пальцев в тусклом свете казались почти белыми. — Тебе не надо быть лучше, Геральт, — прошептал он. — Тебе не нужно меняться. И уж тем более для меня. Если это вдруг не было очевидно: я уже люблю тебя таким, какой ты есть, со всеми твоими задумчивыми хм и рычащими зараза, — его глаза метнулись вверх, и Геральт был ошеломлён горящей в них искренностью. — Может ты и не видишь этого, но… ты уже хороший человек, Геральт. Насколько я могу знать. Геральт понимал, что не заслуживает доброты Лютика, особенно после всего, что он сделал, но его слова были похожи на первые лучи солнца после долгой холодной ночи, и он не мог в них не греться. Если Лютик всё ещё видел его таким, то ещё не всё потеряно. — Тогда позволь мне сказать иначе. Я хочу быть тем человеком, которого ты всегда во мне видел, — сказал он мягко, делая ещё один шаг ближе. — Я хочу перестать убегать от своих страхов. — Даже если ты знаешь, что они сбудутся? — спросил Лютик. — Однажды я умру, а ты —нет. И тут уж ничего не поделаешь. — Даже так, — без колебаний ответил Геральт. Он предпочёл бы, чтобы Лютик был в его жизни какое-то время, чем если бы его не было совсем. Лютик с трудом сглотнул, явно борясь со словами, которые он хотел сказать.  — А как же Йеннифэр? — спросил он. — Она всё ещё с тобой. Она вернётся, вот увидишь. Ей просто нужно время. И ребёнок-неожиданность тоже где-то там, и я… мы оба знаем, что дело не только в смерти. Я состарюсь, Геральт, — он издал горький смешок, который прозвучал так болезненно похоже на всхлип, что разрывал Геральта на части, как буря, раскидывающая камни над ними. — Я уже не молод, и настанет день, когда я уже не смогу за тобой угнаться, потому что время для меня не стоит на месте, как для тебя и Йеннифэр. А потом ты уйдёшь и… и, возможно, ты был прав. Может быть, нам лучше расстаться. — Нет! — тут же в панике воскликнул Геральт, и Лютик удивлённо вскинул голову. — Нет, Лютик, — повторил он уже тише, и его тёплая рука нежно сжала холодные пальцы Лютика. — Есть вещи, которые стоят такой боли. Ты сам меня этому научил. И знать тебя, проводить с тобой жизнь, какой бы долгой или короткой она ни была. Это одна из них. Ты одна из них, Лютик. Ты стоишь этого, и мне жаль, что я не понял этого раньше. Дыхание Лютика участилось, и его широко раскрытые глаза смотрели на Геральта с такой искренней надеждой и отчаянной тоской, что Геральт не мог не приблизиться к нему вплотную. Он знал, что поклялся себе, что не будет так тянуться к Лютику, что оставит его в покое и позволит самому решить, куда это всё приведёт. Но в тот момент Лютик выглядел так, словно ему нужно было нечто большее, чем просто слова, чтобы поверить, поэтому со всей возможной мягкостью Геральт медленно двинулся вперед, давая Лютику достаточно времени, чтобы отступить. Лютик с тревогой наблюдал за ним, но он не отпрянул, как боялся Геральт. Однако он замер, когда руки Геральта обвились вокруг него, и его тело стало таким напряжённым, что на одну ужасную секунду Геральт подумал, что понял всё неправильно, что совершил ужасную ошибку и разрушил то немногое доверие, которое ему удалось вернуть с тех пор, как он прогнал Лютика. Но тут Лютик наклонился вперёд, словно притянутый невидимой силой, и мягко прижался головой к плечу Геральта. Его холодный нос прижался к тёплой коже, и Геральт удивлённо выдохнул: «Хм», — и притянул его к себе. Вот и всё, что потребовалось Лютику, чтобы рассыпаться и распасться на части в объятиях Геральта, пока всё, что мог сделать Геральт, — это прижать его к себе и изо всех сил защищать от бушующего внутри шторма. — Пожалуйста, будь серьёзен, — услышал он слабый шёпот Лютика, его тихая мантра мягко касалась кожи Геральта. — Пожалуйста, будь серьёзен. Пожалуйста, будь серьёзен. Пожалуйста… — Я серьёзен, — пообещал Геральт, прижимаясь щекой к волосам Лютика и осторожно втирая тепло в его дрожащее тело. Руки, вцепившиеся в промокшую рубашку Геральта, словно это был их последний спасательный круг, в ответ почти болезненно сжались. — Я не оставлю тебя, Лютик. Больше никогда. Лютик издал сдавленный всхлип.  — Люди всегда уходят. Каждый раз. Так или иначе. Ты сам так сказал. Его собственные слова, брошенные ему в ответ, абсолютное одиночество и желание, таившиеся в них, будто ударили Геральта кулаком в живот. Может быть, именно поэтому Лютик бросался в каждую пару приветливых рук, которую мог найти? Потому что это был единственный способ получить физический контакт и человеческую связь, которых он так жаждал? Потому что для него это был единственный способ не чувствовать себя одиноким? Почти рассеянно Геральт приподнял плащ, соскользнувший с плеч Лютика.  — Иногда у людей просто нет выбора, — тихо сказал он, — смерть приходит за каждым. Мы оба это знаем. Но решить оставаться вместе как можно дольше — это то, что может сделать каждый, — он закрыл глаза, сглатывая боль в груди. — Мне жаль, что я никогда не делал этого для тебя, Лютик. Прости, что я всегда уходил не попрощавшись. Ты этого не заслужил. — Ты не первый, кто так делал, — выдавил Лютик, и кровь в жилах Геральта застыла. Он не знал этого, не знал, что Лютик привык оставаться один, и он невольно задумался, сколько людей разбивали сердце этого замечательного человека, который влюблялся слишком легко и просто хотел быть любимым в ответ. — Людям… людям всегда нравилась только музыка, а не бард, — продолжал Лютик. — Бард — никогда. Должно быть, со мной что-то не так, что-то… — Так уж вышло, что мне нравится бард, — перебил его Геральт, прежде чем мысли Лютика закрутились ещё больше. Он немного отстранился от объятий, чтобы посмотреть на него. — И мне он нравится не из-за музыки, а вопреки ей, — он осторожно поднял руку, чтобы нежно провести большим пальцем по мягкой и хрупкой коже под глазом Лютика. — С тобой всё в порядке, Лютик, слышишь меня? Всё хорошо. Лютик отвернулся, прикусив губу так сильно, что Геральт испугался, как бы он не прокусил её до крови. Несмотря на все его очевидные усилия, Лютик наконец издал скулящий звук, который Геральт слышал только тогда, когда Лютик сражался с безликими монстрами ночами в своих снах. Это раздирало его изнутри, и, не задумываясь, он слегка наклонил голову, чтобы прижаться лбом ко лбу Лютика, надеясь, что близость поможет ему. К его удивлению, глаза Лютика тут же закрылись, и что-то похожее на умиротворение отразилось на его лице. — Всё хорошо, — пробормотал Лютик, его дыхание скользнуло по лицу Геральта, а слова разбили его сердце. То, что он сделал — простое прикосновение — это не так уж много, он знал это, но судя по благодарному тону в голосе Лютика, этот жест значил для него целый мир. И это задевало за живое. — Вчера я был неправ, — тихо признался он, — то, что ты рядом со мной — это благословение, а не проклятие. Мне жаль, что я не увидел этого раньше, — он тяжело сглотнул, ещё раз проведя большим пальцем по бледной коже. — В своей жизни я сожалею о многом, Лютик, но я не сожалею о том, что встретил тебя, слышишь? Что бы ни случилось, я никогда не буду об этом жалеть. У Лютика перехватило дыхание, и от него исходило ощущение абсолютного счастья. Оно щекотало нервы Геральта, растекалось по артериям и венам, согревая его сильнее, чем когда-либо мог согреть любой огонь. Изумление, отразившееся на лице Лютика, было самой прекрасной вещью, которую Геральт когда-либо видел, и это успокоило боль внутри него, о существовании которой он даже не подозревал. Почти застенчиво Лютик улыбнулся ему. — Знаешь, я никогда не жалел, что подошёл к тебе в той таверне и последовал за тобой, — признался он, — Это было лучшее решение, которое я когда-либо принимал. Даже несмотря на всю боль, которую я тебе причинил? — хотел спросить Геральт. Но, увидев первую за много дней улыбку Лютика, его глаза, в которых пылали нежность, любовь и столько счастья, что оно было почти ошеломляющим, Геральт понял, что не может. Они оба знали, что раны, нанесённые Геральтом, были глубокими и не так легко заживали. Лютику понадобились бы недели, месяцы, а то и годы, чтобы засыпать, не беспокоясь о том, что утром он проснётся один. На этот счёт у Геральта не было никаких иллюзий. Потребуется время и терпение, чтобы Лютик снова доверился ему всем сердцем так же свободно и полно, как раньше — но прямо сейчас, в этот самый миг, Геральт видел в глазах Лютика изодранные остатки того доверия, медленно сраставшиеся и неуверенно тянувшиеся к нему, и этого было достаточно, чтобы заставить его улыбнуться. — Почту за честь снова путешествовать с тобой, — честно сказал он, взяв холодные руки Лютика и держа их так, словно они были самыми драгоценными камнями в мире. — Может быть, ты еще раз пройдёшь со мной по одной дороге? — Вниз по склону горы? — спросил Лютик с ноткой неуверенности и настороженности в голосе. Геральт утешительно сжал его руки. — Вниз по склону горы, через равнины, на край света и обратно, — он сделал паузу и встретился взглядом с Лютиком. Сверкающая голубизна его глаз казалась бурно-серой под проливным дождём, и Геральт представил себе пенящиеся волны, разбивающиеся о берег. — Мы могли бы отправиться к морю… — тихо предложил он. Глаза Лютика распахнулись. — Ты запомнил, — выдохнул он. — Запомнил, — кивнул Геральт. На лице Лютика появилась робкая улыбка, вся неуверенность и настороженность исчезли. — К морю, — тихо произнёс он, глядя на дождь мечтательным взглядом. Геральт не знал, что он видит, но когда Лютик снова повернулся к нему и их взгляды встретились, в его глазах появилась знакомая искорка, которую Геральт так боялся потушить. Это заставило его сердце воспарить от радости. — Думаю, этого я бы и хотел, — с улыбкой кивнул Лютик, и Геральт ещё раз нежно сжал его руку. — Я бы очень этого хотел.