Не верь, не думай, не проси

– Вы осознаете, где находитесь? – В совершенно идиотской ситуации, очевидно. – Объясните. Конец света, кажется, уже был. Нет, за электричество энная часть населения исправно платит, и лампочки у них горят, другая часть может как минимум что-нибудь подпалить и тоже извлечь из этого выгоду. А можно просто дождаться восхода солнца – так дешевле и практичнее. Однако парадокс очевиден: солнце все так же восходит и заходит, голубой шарик вертится вокруг звезды и своей оси, а конец света уже был. Конец уже был, но, почему-то, ничего не изменилось. Конец пришел всем нам, чтобы облегчить нашу жизнь. Меня старались в этом убедить, и я почти поверил. Справедливости ради, несколько лет мне действительно было хорошо. В смысле, я ощущал себя счастливым человеком в счастливом обществе, где нет ни бедных, ни обездоленных, где каждая дворняга сияет чистотой, а зеленая альма-матер пышет здоровьем. Слащаво? Согласен, полностью согласен. Губы так и кривятся, как если бы я пожелал съесть кусок сахара в шоколаде, щедро политый сиропом. Но к этому привыкаешь. Человек вообще ко всему привыкает – мы просто большие тараканы, которые, разве что, без головы живут не девять дней, а секунду-три, и то – сомнительно. – Сколько я уже здесь? – Отвечайте. – Сколько дней? – Где Вы? – Сколько? Так, увы, могло продолжаться до бесконечности. И даже не могло, а продолжалось. Мне хватило ума только на то, чтобы сказать, как есть: где – догадываюсь, бьете – больно, спать – хочу. «Вот безмозглый!» – негромко, но чувственно выдыхает себе в усы санитар, подпирающий собою дверной косяк. Атлант, ссутуливший плечи под тяжестью мозговитых людей. Жаль его – мы в подвале, должно быть, ужасно сложно удерживать учреждение с его миллионам мертвецов на койках и миллиардами живых в сейфах. А началось все, знаете, с мозга. Говорят же, я безмозглый, и это им не нравилось – иначе бы они не стали кормить меня чужим серым веществом. Иногда к порции добавлялся язык – бледный, тонкий и блестящий. Благо, так издевались они не каждый раз – по всей видимости, не хватало мозговитых на всех безмозглых. – Сосредоточьтесь. Где вы? Легко ему говорить. Сосредоточьтесь – словно это так просто! Они стараются свести к минимум количество предметов в помещениях, чтобы все не-думающие концентрировались на истязателях. И все летит в Тартарары: любой предмет в этих белых квадратах выглядит тем интереснее, чем он обыденнее. А вот на людей это не распространялось. – В идиотской ситуации. В тошнотворном месте! – сорвался голос, захрипел, – в безвременьи! Вы убили меня. Меня... Обманули. Вы обманули меня! И убили. Больше всего злило, что на самом деле я в душе не чаял, где нахожусь, но смутно догадывался, что происходит. Или наоборот. Возможно, что и наоборот. И в тот, и в другой варианты я верить отказывался. Не верю – значит, этого нет! И не будет ровно до той поры, пока я не поверю. Нет и не будет никаких античных санитаров, их чрезмерно жестокого начальства, и мозгов никаких не будет, ни у кого! И этот звук, выстреливший в пространство неосязаемым шипом в юбке дыма, тоже не мог существовать. Есть только я. Я и мои галлюцинации: блевотно-сладкий конец света, каннибалы, абсурдные правила жизни за абсурдными стенами с абсурдными тараканами. Я устал и был слегка расстроен, мои струны полопались. Одно было адекватно – красные поблескивающие капли на безукоризненно белом полу, которые добавляли ему некоторой естественности.