Виноград

смерть близко. я чувствую её руками. она нависает над моим небом и держит крылья, благодаря которым я пишу песни. теперь я на том краю обрыва, с которого и прыгать то уже не хочется. ничего не хочется. особенно оставаться тем человеком, которым я являюсь. оставаться в бескрайней глупости своих действий и поступков. я ведь помню, что значит любить — терять и обретать себя снова. я ведь помню каково это оставаться, а не уходить. я всё помню. только в этот раз мне не хочется. просто тупо, наглухо и сухо не хочется открывать дверь, за которой пустота. моя мёртвая, изнеженная ненавистью к себе пустота. я хочу покинуть её, открыв другую — новую дверь. вот чего я хочу. а вокруг снег. много снега. а ещё, кажется, я начинаю заболевать и периодически падаю в обмороки — я не знаю от чего именно. от лютого переохлаждения, которое здесь рано или поздно обязательно наступает; от того, что мало ем — что, также, в условиях крайнего севера недопустимо; или от того, что за жизнь свою я больше не борюсь, хотя стоило бы. это «бы» меня добивает. ни слово даже, частица. мелочь. одиноко поставленный факт отчаяния. именно в нём кружатся мои мысли. кружатся, а затем обездвиживаются кипятком из чугунного бассейна, наполненного болью и чувством вины. вины за всё. вины за всех. непоколебимо истребляющей всё живое во мне — именно такой вины, о которой думать перестаёшь. она начинает прорастать в тебе самостоятельно так, что даже налаживает баланс, создаёт свою отдельную реальность в душе, расставляет по полочкам необходимые предметы для пыток и собственно пытает, окутывая белой никчёмной лихорадкой. заболевает и рассудок, и тело. если переживёшь — станешь, наверное, другим человеком. а если нет? значит, нет.

***

ещё через три дня я поняла, что не есть — то есть, что называется «полноценно обедать» в моём понимании, означает умереть так же быстро, как нынче самолёты взлетают. пытаюсь запастись витаминами, коротаю время игрой на гитаре. редко, но пишу стихи. когда начинает казаться, что становится лучше — иду резать руки или ноги — большого значения не имеет. так выглядит моя пытка. так выглядит мой день. пытаюсь. пытаю. и живу.

***

мне кажется, я близко. близко прежде всего к белоснежным стенам больницы, от которых точно чем-то пахнет. я не помню чем именно, но этот запах хорошо мне знаком из прошлых страниц жизни. холодный воздух, закрытые при этом окна и духовное обезвоживание. ни книг тебе, ни телевизора. всё бы ничего если бы в тот раз лежала я, но это был другой близкий мне человек. а теперь, скорее всего, волей-неволей попаду туда и я. не знаю живой или мёртвой. во всяком случае домой возвращаться нет никакого желания, как и что-то менять. пишу много. мысли выкатываются кубарем из головы и уносятся в неизведанные мною километры голой, промёрзшей до дна пустыни. так выглядит север: всегда смертельный и всегда спасающий.

***

хочется жить. соскользнуть с этого чувства очень просто, но я перестала брать нож в руки, чтобы искалечивать себя. прошло полторы недели как я здесь. помимо коренных жителей, коих совсем мало, и меня, тут больше никого нет. в остатке гитара и паршивый кофе — в наличие только такой. слышала, что в соседних посёлках условия не лучше — здесь мало, что изменилось со времён моего детства. к слову об этом, наверняка все мои знакомые считают, что я уже умерла, но так даже лучше. сейчас я Диана. просто Диана. я ем, пью всё, что могу найти и стараюсь думать только о том, что приносит пользу. а пользу мне сейчас приносит в основном сахар, музыка и водка. водка в основном несёт согревающий эффект. пью по чуть-чуть и даже не пьянею. в целях, так сказать, оздоровительных, два раза в день по сто грамм. а вообще стараюсь бóльшую часть времени находиться в трезвом состоянии. рассудок согревает тело. а тело живо только потому, что сердце ещё помнит о любви.