Под светом красных фонарей

      — Пошли в Ешивару[1], хоть разок побываешь!       — Да я не особо интересуюсь… может, не сегодня? — попытался протестовать я.       — Да прекращай, просто пошли… Поглазеем, никто же заходить не заставляет внутрь…       Так меня насильно затащили в район наслаждения и страданий. Поддавшись настойчивым уговорам, я совершил непростительную и последнюю огромную ошибку в жизни. Квартал красных фонарей встретил нас приветливым светом, ярко исходивших из домов, расположенных по краю главной улицы. Здания почти соприкасались друг с другом, образуя словно реку, утекающую в неведомую даль. Первые этажи были зарешечены деревянными узкими или более широкими рамами, за которыми сидели молодые женщины с прическами, украшенными тысячами шпилек и в богато расписанной одежде. Они медленно раскуривали длинные трубки или небрежно обмахивали себя веерами, иногда не забывая бесстыдно зазывать мимо проходивших мужчин.       Посередине улицы, словно спички, расставили фонари, желтым светом привлекавших летающих насекомых. Они не только служили приманкой для них, но и разделяли дорогу на две полосы — левую и правую, чтобы посетители района не сталкивались друг с другом. Солнце почти скрылось за горизонтом; начало смеркаться. Свет, исходивший из домов, стал ярче. Вдали послышался звон и глухие удары барабанов. Мужчины ринулись, как безумные, вперед, мы поспешили за толпой.       — Сегодня будет парад ойран[2]! — восхищенно произнес кто-то из толпы. — Я давно этого ждал!       — Да, на это стоит посмотреть, — ответил ему собеседник, — особенно, когда нет денег, чтобы попасть к одной из них.       — Ойран? Кто это? — шепотом спросил я у товарища.       — Женщины, на которых нам вовек не сыскать денег, — ответил он. — Умелые красотки, которые могут и спеть, и станцевать, и поговорить, и удовлетворить.       Я никогда не интересовался этим районом, считал его рассадником разврата, извращений и грязи. Мужчины, посещавшие Ешивару, не имели веса в моих глазах и казались последними отбросами, готовыми ради собственного удовлетворения бросить и предать все, что существовало. Женщины, работавшие там, были для меня источником безнравственности, распутства, жадности, как будто они слыли не реальными людьми, а злыми духами, приносившими беды. Пускай даже не по своей воле они там оказались — все равно, переступая порог Главных Ворот, женщины превращались в плутоватых лисиц[3]. Но теперь я стоял здесь, и мне даже противно было ступать ногами по песчаной дороге, как будто местные демоны с каждым шагом сильнее хватали меня, соблазняя, чтобы я остался и совершил непоправимую ошибку.       Мой товарищ, хотя какой он теперь мне товарищ, не знал об этих взглядах. Он нетерпеливо топтался на одном месте в предвкушении увидеть гордых женщин, красивых, как жена каппы[4].       После того, как мы выйдем в нормальный мир, я прерву с ним общение, не желаю опускаться до такого низкого уровня, как этот отброс.       На горизонте показались темные силуэты людей. Впереди колонны медленно шел мужчина с горевшим желтым светом фонарем, за ним следовали все остальные. С каждой минутой они, не торопясь, приближалась, в полной тишине, которая резала уши, слышались только одиночные выкрики имен женщин и шарканье подошв по дороге. Множество фонарей, как светлячки, приятно маячили издали, привлекая мужчин, словно бабочек, готовых бездумно лететь на огонь, и погибать в его объятиях. Вот уже можно было разглядеть на фонаре старательно крупными мазками выведенные черные иероглифы — название борделя, из которого выставлялась женщина.       За мужчиной шли одна или две маленькие девочки: их виски были сбриты, на голове оставалась небольшая копан волос, забранная на макушке в жиденький хвост. В руках они несли какой-то предмет — это могла быть лакированная шкатулка, украшенная позолотой, фарфоровая кукла в дорогих одеждах, статуэтка из слоновой кости или черепашьего панциря. Девочек одели в богато расписанные кимоно всевозможных расцветок, с золотой, серебряной росписью.       На некотором расстоянии от них плыла женщина, ее наряд кричал непозволительной роскошью: парчовое кимоно со вставками из золота, серебра, тонкой вышивкой, красочным рисунком, иллюстрирующий целый эпизод романа, под ним виднелось несколько слоев одежды белой и красной, накидка не менее великолепная, непринужденно накинутая сверху. Спереди повязали пояс, который длинными концами свисал почти до земли, демонстрируя всем нарядную роспись. В гладко зачесанные волосы женщины, возведенную в сложную прическу, воткнули всевозможные шпильки и украшения, будто хотели уместить туда весь набор. Я даже потрудился и насчитал у одной их количество — двадцать штук. Видимо, все, что было, то и надели.       Женщина ступала очень медленно. На высоких гэта[5], еле поднимая их, она выводила полукруг, елозя углом обуви по земле, то одной ногой, то другой — так ойран продвигалась вперед, и все ее ждали. При этом она поворачивалась телом то к правой стороне улицы, то к левой, чтобы все видели ее наряд и успели полюбоваться и позавидовать.       После ойран плелся, шаркая ногами, молодой слуга, который держал над женщиной открытый зонт, прикрывая неизвестно от чего. После него следовали две девушки в самом прекрасном возрасте, одеты они были немного скромнее, чем ойран, но все равно очень дорого и изыскано. Не мало мужчин потрясли, чтобы приобрести эти кимоно, от возможной цены кружилась голова: на эти деньги жилось бы безбедно несколько лет.       Кадоэбиро, Инамоторо, Даймондзиро, Синагаваро, Номураро, Минкаро, Хорайро[6] …       Устав читать названия на фонарях и ослепленный красотой куртизанок, я уж было решил покинуть это славное место, как мой глаз зацепился за иероглиф «хризантема[7]». Кикуяро. При таком названии женщины в доме должны быть чисты и привлекательны, как распустившиеся цветы хризантемы. Не имея ни малейшего желания разочаровываться, я повернулся, чтобы уйти, но особа из этого дома поравнялась со мной. Я застыл на месте, как будто боги покарали меня и превратили в каменное изваяние.       Женщина из Кукияро была прекрасна и величественна, как одноименный цветок. Ее белоснежная кожа светилась, и казалось, что на небе взошла вторая луна. Аккуратные, тонкие черты лица будто нарисовал узкой кисточкой художник, со всей душой творя над шедевром. По сравнению с другими она была небольшого роста, хоть и гордо возвышалась над слугами.       — О-Хиса идет!       — Хиса! — послышались мужские голоса.       Я почувствовал укол ревности. Почему такой женщиной любуются все, почему она не моя? Эти мысли с бешенной скоростью проскочили в голове. Я ужаснулся. Как мог я подумать такое об этом? Чтобы я и влюбился в распутную девку? Да никогда!       Но что-то заставляло, манило меня посмотреть еще раз на это круглое белое лицо с высоким лбом, черными глазами, тонкими алыми губами, подчеркнутыми сочной вишневой помадой; понять, что скрывалось за непроницаемой маской, какие чувства и желания содержались внутри маленького и хрупкого тела. Почему-то хотелось вечно, не отрываясь, смотреть на эту фигурку, поставить на стол и любоваться.       Проводив взглядом удалявшийся силуэт, я ощутил, что ноги самостоятельно пошли за женщиной, но я пресек эту попытку. Бросив бывшего друга, я чуть ли не бегом удалился из этого злополучного района, приносящего сплошные несчастья и разочарования.       Ни ночью, ни утром я так и не смог уснуть, все мысли крутились о Хисе, и как бы я не отгонял эти бесновавшиеся образы, они все равно возникали в голове, будто кто-то неведомый специально запускал их ко мне. Мне показалось, что я начал сходить с ума, в каждой встречной женщине я искал ее образ, тайно надеясь, что это была бы она. Понимая, что это глупость, я все равно жаждал встречи, пускай и мимолетной.       Я не мог дождаться вечера, голова, словно туда набили вату, отказывалась воспринимать адекватно окружающий мир. Еле дожив до предзакатных сумерек, я бросился в бедолажный район со всех ног, словно полоумный. Я долго бродил по улицам, сворачивая в какие-то темные переулки, где дешевые девки хватали меня за рукава, пытаясь затащить внутрь, что я еле отбивался от них. Я старался найти Кикуяро, но он как будто сквозь землю провалился: я начал кружить по кварталу, проходя некоторые улицы по неизвестно сколько раз… Пока вконец не отчаявшись, где-то в переулке не увидел знакомые иероглифы.       Стоя напротив входа в публичный дом, я долго собирался с мыслями. Мимо меня проходили поддатые мужчины, в одиночестве или с подругами, иногда заглядывая внутрь дома. Стоя, как истукан, и не зная, что мне делать, пройти ли туда или ждать, пока выйдут ко мне, я оставался на улице, пока из борделя не вышла женщина в возрасте в простом кимоно.       — А вы тут что стоите? Первый раз что ли?       Я промолчал.       — Если первый раз, то вам надо вначале зайти в чайный дом, где вам все расскажут. Он дальше на углу улицы.       Не поблагодарив, я побрел в направлении, куда направила женщина.       На чайном доме одиноко висел алый фонарь, на котором криво вывели Умэноя — Дом сливы. Заметив мнущегося меня, хозяйка дома выглянула и крикнула:       — Добро пожаловать! Заходите, господин!       Вслед за ней вторили и служанки.       — Проходите, дорогой господин.       Я вошел довольно в мрачное помещение, с длинным коридором, уходившим вдаль. Шершавый пол, покрытый старыми досками, иногда душераздирающе тихонько поскрипывали, будто человеческие ноги приносили ему тягостные страдания. Желтоватые седзи [8] перегораживали отдельные небольшие комнаты. В одну из таких меня провела хозяйка, усадила на мягкую подушку перед низеньким столиком и начала расспрашивать.       — Вы здесь первый раз? Желаете к определенной женщине или выбрать хотите?       — Хиса из Кикуяро… — нерешительно промямлил я.       — Хорошо, сейчас служанка вас проводит в бордель, — она уже собралась уйти, как я ее окликнул.       — Подождите. Скажите мне, сколько это будет стоить?       — Один рё[9] за ночь с женщиной, плюс расходы на еду, алкоголь, чаевые для слуг, развлечения. Все зависит от вашего желания и возможности. Имейте ввиду, что попасть к ойран в постель иногда возможно только на третий раз. Хотя Хиса из третьего класса [10] борделей, так что она нечасто отказывает.       Один рё… На эти деньги я мог бы жить несколько месяцев, если не год, и истратить их в момент, выбросить за пару часов, проведя время с женщиной. Я пока не настолько безрассуден.       — О, какая жалость, — наигранно произнес я. — Я не взял с собой такую сумму.       — Не переживайте, вам могут дать в беспроцентный долг, который вернете после.       Женщина мне не поверила.       — Нет, я привык расплачиваться на месте.       — Что ж, как пожелает дорогой гость, — холодно ответила она.       Быстро проводив меня, хозяйка кивнула на прощанье и, не дожидаясь, когда я выйду из чайного дома, удалилась восвояси.       Я побрел по шумным улицам квартала красных фонарей, где женщины бессовестно заигрывали с безумными мужчинами, обсыпали их приятной лестью, лишь бы заманить к себе в объятия и обобрать до нитки. Погруженный в свои печальные мысли, я строил варианты, как попасть к Хисе, отделываясь небольшими денежными жертвами, что не заметил, как меня тянут за рукав. Очнулся я, когда стоял на пороге какого-то мелкого дешевого публичного дома с некрасивыми женщинами в старых засаленных кимоно с растрепанными волосами и обвисшими грудями.       — Милый, ну что ты встал на пороге? Пойдем скорее! Я вся в нетерпении!       И я пошел. Нога, будто заговоренная, сделала шаг. И еще. И еще. И вот я уже лежал на грязном вонючем футоне, ласкал тело неизвестной женщины, которая притворно стонала от каждого моего неумелого и неловкого движения и иногда ненавязчиво подсказывала, где стоило усерднее работать. Расслабленная благодаря воздействию каких-никаких мужских рук, она принялась ублажать меня. Я побывал на вершине наслаждения, которое приятными волнами накатывало на тело, обнимая и проникая внутрь. Появилось настойчивое яркое желание: чтобы Хиса отправила меня в неизведанный доселе чувственный рай и подарила сладкое блаженство, приторнее, чем цветочный нектар. Чтобы она стала единственной женщиной, способной на это, единственной и моей.       На утро я был противен сам себе. ***       Несколько дней душа была спокойна, я не думал ни о Хисе, ни о той жалкой ночи. Мимолетные воспоминания в одиночестве заглушались чаркой алкоголя, который притуплял печальный настрой и вселял поддельную радость жизни. Главное было не превысить дозу, некоторый маячок, после которого мир окрашивался в грязно-мышиный цвет.       С каждым разом эта отметка поднималась все выше и выше, я переставал контролировать себя, и проводил дни в бессознательном состоянии, тратя на алкоголь больше и больше денег, выбрасывал их в угоду сладострастным желаниям тела. Я бы мог начать копить пропитые деньги, чтобы прийти к ней, но мечта забыть об этой женщине и совершенных делах в роковую ночь, пересиливало трезвый разум.       Пришел я в себя, не зная, какой на улице день и месяц, превратившийся в подзаборного нищего. Да, что и говорить — я и был этим подзаборным нищим, который тратил деньги на выпивку, только не поданные, а собственные. Я опустился ниже этих людей, даже ниже бродячей шавки, потерял достоинство, гордость, себя, а все из-за какого-то промаха. Душа теперь болела о деньгах, потраченных впустую. Эти блестящие монеты я мог бы потратить в угоду другому сладострастию, но боги, видимо, решили иначе. Стоило искать иные пути выхода из проблемы.       Я нанимался на всевозможную работу, которую смог найти, экономил, считая каждую монетку, не позволял себе лишнего, только думал о ней, мечтал, как окажусь рядом. Каждый вечер безумный я ходил в Ешивару посмотреть на нее издали, когда она не спеша прогуливалась по улицам в сопровождении слуг. Я мечтал, чтобы она взглянула на меня и почувствовала, как мое горячее сердце терзается в трепетной любви, что я готов бросить все, прийти к ней, остаться навсегда, выкрасть из этого злополучного места, спрятать, чтобы никто не нашел и зажить счастливой безмятежной жизнью…       Но Хиса смотрела темными глазами будто в никуда, отрешенно проходя каждый кусочек земли. Она не видела и не хотела видеть собравшихся мужчин и женщин, не желала слышать восторженные выкрики, не жаждала показывать себя жадной толпе. Смотря на нее какой раз, мне начинало казаться, что я потихоньку проникаюсь ей, понимаю характер и привычки и по одному ее движению могу сказать, что Хиса подразумевала под этим.       Хиса представлялась, как тонкая и нежная натура, ее мягкая душа терзалась, словно птичка в клетке, она не должна была развлекать мужчин и отдавать им тело, получая гроши. Хиса мучилась и страдала в четырех стенах, окруженных рвом, но она не могла вырваться отсюда, какой-то долг держал ее. Болезнь родителей, сестер или братьев, или помощь бедной семье — это благородные цели, ради которых она зарабатывала деньги потом и кровью, ненавидя жалких мужчин, приходивших и пользовавшихся ей в свое ненасытное удовольствие.       Да, Хиса — жертва, она достойна иметь счастливое продолжение жизни вне квартала. И я буду тем, кто освободит ее от тяжелых оков. Неважно каким способом, я помогу ей.       Но денег все равно не хватало. Прикинув, сколько еще мне пришлось бы работать, я понял, что попал бы к Хисе только через пару лет. За это время с ней случилось бы, что угодно: она могла бы сильнее погрязнуть в долгах, начала бы обслуживать недостойных людей, стала бы много работать, заболела бы и даже умерла! А я, едва накопив эту сумму, пришел бы, а приходить было бы уже не к кому…       Просить в долг было не у кого, со старыми друзьями я порвал отношения, потому что считал их недостойными людьми. Но я ошибался! Теперь и я недостойный! Но как приятно осознавать и произносить эти слова. Я был дураком, судил людей, не зная об их, возможно, невинных помыслах. Может они также приходили в квартал, чтобы посмотреть на любимую, к которой не могли попасть, как и я…       Чтобы развеять вдруг нахлынувшие печальные мысли, я решил прогуляться по пыльным улочкам города, где туда-сюда сновали спешившие по неотложным делам прохожие. Сухой накаленный воздух недвижимо стоял сегодня днем, ни облачка, которое прикрыло бы палившее солнце, ни дуновения ветерка, немного освежившего бы природу, не наблюдалось. Хоть и привычная, но жара быстро изматывала, выбивая все силы из нежного тела.       Я почувствовал, как в груди что-то сильно сжалось, не давая нормально дышать. Я постучал по этому месту, чтобы снять неприятное ощущение. Но вместо этого сдавило горло, и изнутри вырвался удушающий кашель. Я кашлял, кашлял и не мог закончить, уже свернулся в клубок, из глаз потекли слезы, и я напомнил себе наглую бродячую собаку, срывающуюся на всех подряд ради развлечения. Изнутри, щекоча горло, что-то пыталось выйти наружу. Машинально подставив руку ко рту, я извергнул из себя это. Кашель прекратился.       Вытерев глаза рукавом кимоно, я посмотрел на руку, в которой обнаружил несколько лепестков сакуры. Откуда? Ведь на дворе позднее лето, сакура давно отцвела. Откуда лепестки могли попасть мне в руку? Разве что-то цвете еще? Я никак не мог объяснить произошедшее чудо.       Я стряхнул их на землю. Скорее всего, это была случайность: шутливый ветер смахнул старые лепестки, и они прилетели мне на ладонь.       Но ситуация повторилась через пару дней. Тогда я понял, что это не случайность. Стало страшно. Из моего нутра лезут лепестки сакуры. Откуда они могли там взяться? Боги меня прокляли? Они подсадили семя дерева, чтобы оно росло во мне и в итоге разорвало, и я скончался в муках за все содеянное? Но я не хуже остальных: не шатаюсь по девкам, питейным заведениям, стараюсь жить праведно. Почему я, а не тот товарищ, который бьет и изменяет жене с чаркой? Почему? За что? Беспокойные мысли вертелись в голове, сотни предположений и вопросов копились, не находя ответа.       Возможно, это была редкая болезнь, про которую мало кто знал; может мне не стоило так сильно переживать об этом. В тот же день, не откладывая на потом, я решил сходить к доктору, который объяснил бы, что за недуг напал на меня.       — Какие у вас жалобы, молодой человек? — спросил доктор.       — В последнее время стало тяжело дышать, — начал издали я. — Постоянный удушающий кашель, который мешает жить, доставляем всем неудобства, в том числе и мне… Можно как-то избавиться от него, а, сенсей[11]?       — Хм… — протянул он. — Давайте посмотрим.       Мужчина взял длинную трубку, которая увеличивалась к другой стороне и напоминала воронку. Он приложил эту штуку к моей груди, потихоньку водя туда-сюда и приговаривая, дышать или нет. То же самое он проделал и со спины.       — Когда вы кашляете у вас отхаркивается кровь?       — Нет, крови нет. Сенсей… Вы только не посчитаете меня сумасшедшим… Я откашливаю… лепестки и цветки сакуры…       Я понимал, что после этих слов доктор поднимет меня на смех и выгонит из комнаты, списывая это на больную мою фантазию. Но я ошибся.       — Цветы, говорите… Ваши легкие очень плохи, будто вы на последней стадии чахотки. А цветы… я бы назвал вас умалишенным, если бы воочию не видел, как это происходит.       — Сенсей, так вы знаете, что со мной? — с надеждой взмолился я.       — Я видел такое только однажды, но ни в каких книгах не описано подобное. Никто не знает, откуда берется эта болезнь, заразна ли она, и как ее вылечить. Я считаю, что опасности для окружающих нет, иначе случаев заражения было бы ужасно много, возникает она из-за сильной неразделенной любви, когда душа, словно разрывается от боли. Болезнь неизлечима, единственное, что поможет — это ответ взаимностью объекта влюбленности. Называется этот недуг — ханахаки.       — Ханахаки… — шепотом повторил я, чтобы запомнить эту странную напасть. — А если не ответят взаимностью, что тогда?       — К сожалению, только один конец.       — А если… а если… полюбить другого, это поможет? — судорожно начал я перебирать варианты, осознавая, в какую западню попал.       — Не могу сказать, молодой человек. Эта болезнь не изучена, я знаю, что может спасти вас. Попробуйте, все в ваших руках.       Ханахаки — болезнь, которая возникает при сильной неразделенной любви. Вначале начинают отхаркивать лепестки, затем цветы, а после целые ветви… И если возлюбленный не ответит согласием, то впереди только смерть. Болезнь достойная, чтобы ее запечатлели в сценариях для театра. ***       Добиться любви женщины из квартала красных фонарей было возможно, если полно блестящих золотых и серебряных монет. Что не являлось моим случаем. Немного поразмыслив, я решил попробовать озвученный мною метод. Если это поможет, то произойдет переворот в лечении странной болезни. Надо было всего-то влюбиться в девушку доступнее в денежном плане, и я избрал дочь дальнего знакомого, который жил в противоположной стороне города.       Наскоро добравшись до него, я извинился за поспешный визит без предупреждения и вошел внутрь дома после приглашения. Дом, где жил знакомый, был похож скорее на картонный барак, чем на нормальную постройку. Стены стояли настолько тонкие, что слышалось, какие дела у соседей, и о чем они беседовали или ругались. Окон не было, солнечный свет проникал через многочисленные дырки в бумаге, которой обтянули раздвижные двери. В середине небольшой комнаты стоял котацу[12], помогавший зимой не замерзнуть от стужи.       Товарищ жил в районе для бедных, если не сказать, нищих; люди здесь перебивались разным заработком, который не приносил достаточно денег для нормальной жизни. Тут были и рыбаки, и мастера, делавшие веера, ветряные вертушки и колокольчики, палочки для еды, сандалии, и даже художники, создававшие гравюры. Все эти люди вынуждены были продавать эти вещи за сущие гроши, чтобы хоть как-то продержаться.       Его дочь, довольно симпатичная молодая девушка, ходила работать на поля к самураю, который жил в нескольких районах отсюда. Она вставала с солнцем, чтобы вовремя успеть дойти, а приходила она затемно, как далеко он жил. Отец мечтал выдать ее замуж за какого-нибудь крестьянина, дабы она вырвалась из круга нищеты, но никто не хотел брать женщину без хорошего приданного. Отчаявшись, он даже пробовал искать ей мужа в районе, но и тут его постигла неудача.       И я пришел вовремя. Намекнув, что я не против взять в жены его дочь, знакомый расплылся в благодарностях.       — Подожди, — одернул его я. — Нам следует пообщаться немного с ней, что если я не понравлюсь твоей дочери?       — Ничего, понравишься. Она будет верной женой и обязательно тебя полюбит.       — Я не могу так, — настойчиво произнес я. — Я понимаю, что ты хочешь выдать замуж свою дочь, но насильно мил не будешь, я не хочу мучить ни ее, ни себя. Уж прости.       — Хорошо, — сдался, наконец, отец. — Я позволю вам пообщаться.       Товарищ представил меня дочери, когда та подала ячменный чай. Она была довольно приятной девушкой, худенькой, как тростиночка, удивительно, как ее не унес до сих пор ветер. Она обладала тонкими, немного удлиненными чертами лица, большими темными глазами, как у олененка, обрамленные короткими, почти незаметными ресницами и редкими черными бровями, тонкими розовыми губами, сложенные ниточкой, как подобает у идеального женского лица, четко очерченным носом, как на гравюрах, изображавших красавиц из увеселительных заведений. Длинные жесткие волосы, как воронье крыло, были собраны в незамысловатую прическу.       Почти каждый день я встречал ее с работы, мы общались, я прощупывал ее знания на различные темы, будь то литература, живопись или музыка. Где-то она что-то понаслышке знала, некоторые вещи слышала от меня впервые, но в целом она оказалось умнее деревенских простофиль. Девчонка была хорошей кандидаткой в жены: кроткая, скромная, послушная, умелая мастерица. У нас получилась бы неплохая семья.       Конечно, мысли о Хисе не покидали меня ни на секунду, подсознательно я искал в этой девушки схожесть с моей любовью, но такие мысли старался убрать из головы и вообще не думать об этом. Мне надо было излечиться от недуга, к Хисе я всегда успел бы сходить. И вроде от сердца стали потихоньку отходить бурно кипевшие чувства.       Тихо радуясь возможной победе над болезнью, я в приподнятом настроении возвращался затемно домой. Мой долгий путь освещала высокая светлая луна, тишина звенела в прохладном воздухе, словно кристальная.       Неожиданно острая боль пронзила грудь; приступ стал еще резче, жестче, будто нутро поразили сотни тонких игл, которые сильнее вдавливались, вонзались в мягкие ткани. Пронзительный, долгий кашель взорвал легкие, я не мог остановиться. Упав на колени и свернувшись в клубок, я обнял себя, но приступ не унимался. Слезы обжигали глаза и ручьем стекали по разгорячившимся щекам. Нормально дышать не получалось: я не мог сделать полноценный вдох, хрипя, втягивая воздух, я получал ужасную порцию кашля. Заныла грудь. Силы были на исходе. Наверно, пришел мой конец, сейчас упаду прямо здесь, на этой дороге. Но боль отступила также резко, как и началась. На коленях красовались крупные розоватые цветы сакуры, обрамленные густой алой водой.       Смахнув их на землю, я разочарованный медленно поплелся домой. Затея с излечением новой любовью с крахом провалилась. Чтобы не подавать дальнейшие надежды на продолжение отношений, я решил скрываться там, где меня не смогли бы найти — в Ешиваре. Конечно, я немного слукавил: из жизни этой женщины я мог бы и так исчезнуть, не прибегая к таким действиям. Просто мне не оставалось иного выхода. Последней надеждой стала Хиса и ее возможные чувства ко мне. Я устроюсь работать в бордель Кикуяро слугой, чтобы быть к ней ближе. Ради Хисы я был готов на самые отчаянные поступки, лишь бы она была рядом и исцеляла меня своей безграничной любовью и страстью.       Так что я решил незамедлительно отправиться в квартал красных фонарей менять несчастливую судьбу.       Квартал как всегда был полон людей, сновавших туда-сюда в поисках подходящей женщины или в обнимку с подругой, которая провожала дорогого гостя до ворот. Стоя напротив борделя, где работала Хиса, я снова не решался войти внутрь.       Если я переступлю порог, то уже могу не вернуться назад. Впереди меня ждала либо полное поражение, либо победа. Сейчас или никогда.       Зайдя внутрь, я суетливо осмотрелся. Гул голосов, звуки музыкальных инструментов, топот слуг окружили меня со всех сторон, так что я немного растерялся. Из неловкой ситуации меня спасла заведующая борделем.       — Здравствуйте, дорогой гость! Вы у нас первый раз?       — Да… нет… — замялся я. — Как бы лучше выразиться… Я хочу работать у вас.       — У нас? — женщина резко вздернула брови.       — Да, слугой.       — А… слугой… хорошо, а то я уж подумала… Вам повезло, у нас как раз не хватает одного человека.       Новость о прибытии нового слуги, то есть меня, облетела бордель за вечер. Любопытные девушки выглядывали из комнат, чтобы поглазеть на мою персону. Томно вздыхая, они шептали друг другу так громко, что я слышал все их слова.       — Ты посмотри, какой душка! Давненько я не видела таких приятных молодых людей у нас!       — И не говори, очень симпатичный молодой человек!       — Очаровательный красивый мужчина! Жаль, что он слуга, а не мой клиент!       — С таким милашкой я не отказалась бы провести неделю, не вылезая из постели!       Эти слова смущали, вгоняя в краску, хоть мне было и приятно, ведь до этого женщины никогда не обращали на меня пристального внимания.       Так и началась моя жизнь в борделе Кикуяро, полная забот и хлопот. Каждый день я разносил алкоголь, закуски по комнатам, иногда заговаривал зубы клиентам, которые ждали, когда вернется подруга из очередного обхода гостей, получал от девушек чаевые, играл в азартные игры с другими ребятами-слугами и старался полностью участвовать в деятельности дома. Так и крутилось веретено жизни, спотыкаясь об приступы болезни и незаметное любование Хисой.       Я тщательно скрывался, чтобы ни одна душа не догадалась о моих чувствах, притворялся, что мне все равно, хотя сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Я не мог долго смотреть на нее, лицо сразу же заливала предательская краска. Мое смущение нарастало с каждым разом, и я не мог произнести ни слова, язык заплетался и из моего рта вырывалось неразборчивое мычание. Да и что я мог сказать, Хиса была грамотной женщиной, которая развлекала богатых клиентов. Боязнь произнести что-нибудь глупое окутала меня, сковала язык и не давала насладиться прелестями общения.       Вечерами перед встречей гостей она, не спеша, обмахивала себя веером или расслабленно курила трубку, отрешенная от всего мира, не замечавшая ничего вокруг. В такие короткие моменты я исподтишка подглядывал за ней, с жадностью впитывая и запоминая каждое ее плавное движение. В эти минуты Хиса представлялась такой нежной и беззащитной, словно благородный цветок среди агрессивных сорняков, готовых загубить прекрасного соседа. Казалось, что подойди к ней, и она рассыплется на мельчайшие осколки, что ее иллюзия растает в воздухе, будто ее никогда и не было.       Тогда это время я называл Хисами[13], олицетворяя ее с сакурой или золотой луной, но не таким мимолетным. После этих любований мои приступы становились острее, больнее и чаще. Легкие готовы были взорваться от переполняющего чувства резкой боли, я ощущал, как внутри раскрывались бутоны и, будто плющ, ползут по гортани, впиваясь в мягкие ткани. Они вырывались из рта, орошая землю кровавыми цветами.       Наступала осень, природа, как и я готовилась к длинному сну, от которого она проснется весной, а я нет. Приступы приходили чаще и сильнее мучили и изматывали меня. Тогда я понял, что не могу тянуть больше время, мне надо поговорить с Хисой, моей вершительницей судьбы. От ее слов будет зависеть моя дальнейшая жизнь.       Поздней ночью, когда большинство гостей разошлись по своим домам, я постучал в комнату, где жила Хиса. Быстро открыв дверь, она серьезно уставилась на меня.       — Ойран, можно с вами поговорить? — с надеждой произнес я.       — Ну чего тебе? — устало произнесла она. — Давай скорее, меня клиент ждет.       — Обещаете выслушать до конца?       — Да, только быстрее, — нервно вздохнула женщина.       — Я не знаю, как начать, как объяснить… У меня очень странная болезнь, она возникает от неразделенной любви, я начинаю откашливать цветы… И если человек, который мне нравится, не ответит взаимностью, то я умру.       — И кто твоя возлюбленная?       — В том, то и дело, что вы, ойран. Я, конечно, не надеюсь, но я попробую добиваться…       — Послушай, мальчик, — резко прервала меня ойран, — ты мне зубы не заговаривай. Болезнь от неразделенной любви? Умрешь, если я не отвечу тебе? Ты в своем уме? Еще раз ко мне подойдешь, я обо всем расскажу Оба-сан[14], она тебя мигом выдворит отсюда. Ты понял?       И я понял, что пропал.       Не дожидаясь ответа, ойран, презрительно бросив на меня взгляд, закрыла с шумом дверь. А я так и остался сидеть у комнаты, растерянный и поверженный.       После этого случая Хиса и я притворялись, что ничего между нами не произошло. Я продолжал получать от нее хорошие чаевые, она также мне мило улыбалась. Хотя в этой улыбке больше не было тепла, она окатывала леденящим холодом, пробиравшим до костей. Но, как ни странно, приступы болезни на время прекратились. Я перестал чувствовать тянущую боль в груди, одышка перестала мучить меня, хрипота пропала. С облегчением я осознал, что, похоже, болезнь отпустила меня.       Да, после того, как Хиса меня отвергла, я почувствовал унижение, даже озлобленность на нее, что она оказалась не такой проницательной, мудрой и милосердной. Облик верной и покорной жены расплылся и на его месте возник силуэт яростной дьяволицы, с вожделением поглощавшей жалкие души мужчин. Нежность сменилась на черствость, доброта на гнев, красота на уродство. Любовь исчезла в мгновение ока, и мою душу посетило долгожданное облегчение.       Но ночами мне продолжал сниться нежный образ идеальной женщины, окутывая меня с каждой стороны. Он сладко манил меня, крепко сжимал в объятиях, приглашал в мягкую постель, где мы предавались вожделенному сладострастию. А на утро он рассеивался в предрассветных лучах солнца. И тогда тянущая тоска наполняла мою пустую душу.       Тогда я решил, что пора уйти из Ешивары, из города наслаждений и страданий, принятий и отказов, роскоши и бедности, порока и святости. Мне изначально не было места в этом грязном районе. Оно прокляло меня, наполнило нечистотами, и конец мне был один.       Покинув бордель, я с облегчением решил пройтись по узким улочкам последний раз, чтобы больше сюда никогда не возвращаться. Чуть ли не бегом я помчался оттуда, но резкая боль пронзила грудь, и я закашлялся.       Показалось, что грудь готова разорваться изнутри, будто там находилось нечто живое, которому стало неуютно в стесненных условиях. Острая боль пронзила все тело, я отчетливо почувствовал, как что-то стремительно пустило корни и ростки, которые вмиг начали расти с чудовищной скоростью, принося невыносимую боль. Я не мог закричать, рот набили лепестки; я не мог их выплюнуть, челюсти не могли сжать и разгрызть такое огромное количество. Цветы лезли изнутри, падали на землю, оставляя след вокруг меня. Их стало настолько много, что лепестки полезли в горло, откуда так резво вылетали. Я начал задыхаться, цветки щекотали горло, но я не мог откашляться, они уже полезли через нос, перекрывая последний доступ к воздуху. Звуки перестали достигать меня: мелкие цветы посыпались из ушей. Перед глазами посерело, я перестал видеть окружающий мир. А потом… а потом мне стало легко. Боль мигом ушла, тело приобрело какую-то невесомость, а перед глазами замаячил ослепляющий белый свет. ***       Тело юноши мгновенно взорвалось на части, оставляя вокруг нежные белые цветы с легким розовым оттенком, которые тут же распадались на лепестки и усеивали молочным ковром темную холодную землю. На месте, где лежал молодой мужчина, осталась горка из цветов. Ветер не стал никого ждать, и начал потихоньку разносить белесые лепестки по всему кварталу, весело играясь с ними и обманывая глупых людей, будто это пошел снег.       — Смотри, неужели снег пошел? Как рано!       — Да нет, это не снег! Это лепестки сакуры!       — Осенью? Откуда? Кто-то решил пошутить?       — Смотрите, там лежит гора цветов!       Удивленные люди резко сбегались, чтобы посмотреть на осеннее чудо. Женщины с любовниками прекращали дела, выбегали из домов, чтобы глянуть на сказку, происходившую наяву.       — Ойран, гляньте-ка! Какие чудеса! Женщина равнодушно бросила взгляд на разметаемую ветром кучку белых цветов. Постояв пару секунд, она развернулась и направилась в бордель.