Венок из чешуи дракона

26 июля 1209 года       Звонкий смех златовласой принцессы разбивался об осиянные стены тронного зала, словно искрящийся хрусталь. Под такт прелестной мелодии очаровательного барда девушка кружилась в экзотическом танце, который знала только она сама. Её густые тёмные брови, игривый взгляд из-под пышных ресниц, губы цвета спелой малины, шея (о, восхитительная шея!), — всё это казалось Юлиану бесконечно милым, достойным того, чтобы об этом петь.

But the story is this She’ll destroy with her sweet kiss Her sweet kiss…

2 июня 1209 года — Юлиан, —прошептала принцесса, обхватив нежными ладошками щёки юноши, — сегодня волшебная ночь, мой прекрасный Юлиан. Девушка ласково потёрлась веснусчатым носиком о нос возлюбленного и вздохнула, блаженно прикрыв глаза. Она подарила своё девственное тело ему, барду, которого знала всего неделю, но которого полюбила всем сердцем, и ни о чём не жалела. — Спой для меня, Юлиан… 10 июня 1209 года       Принцесса, обнажённая и счастливая, стояла напротив старинного настенного зеркала. Солнечные зайчики целовали её обласканное тело, а она нежно улыбалась и смущённо прятала лицо в ладошки. Шёлковые кудри балуясь щекотали бархатную шею и мягко касались девичей чуткой груди… — Ах, волшебница Шалотт! — тихо воскликнул сонный Юлиан, очарованный возлюбленной принцессой. Девушка, поймав в отражении зеркала восхищённый взгляд юноши, стыдливо отвернулась. Юлиан, добродушно усмехнувшись, поднялся с кровати и, подходя к застывшей принцессе, аккуратно накинул на неё и на себя белоснежную простынь. Тихонько прижимая девушку к себе, он поцеловал её в медовую макушку.

И жнец усталый, при луне, Снопы вздымая к вышине, Тихонько шепчет, как во сне: — «Волшебница Шалотт!»…

21 июня 1209 года. Мидаете       Летний Солтыций народ празднует с раннего утра до поздней ночи. Двери замка открыты для всех — никто не будет обижен в этот знаменательный день!       Город, вчера суровый и молчаливый, сегодня ликовал. Жители украшали дома всевозможными цветами, отчего улочки уютно пестрили душистым ароматом. Девушки от мала до велика плели красивые венки из пышных одуванчиков, воспевая мудрое Солнце, и после, взявшись за руки, водили праздничные хороводы. Тёплым вечером они, похожие на лесных богинь, спрятав в косу зачарованный зверобой, шли на торжество в замок. Мужская половина, изрядно повеселившаяся ещё днём, довольно вздыхала и уже в спокойном настроении сопроваждала хорошеньких спутниц.       О, как же блаженна эта хмельная ночь! — Лютики? Я хотел подарить их дорогой Елене, но всех расхватали. — Да-а, какая-то старуха, говорят, ведьма, здорого нажилась на них. Из соседней деревушки пришла, там полно — це-е-лое поле…       В оранжерее безлюдно и от того тихо; время близилось к закату.        Юлиан заботливо заправил за ушко принцессы выбившийся непослушный волос. Он с безграничной верностью взглянул в родные глаза и едва ощутимо коснулся пальцами румяной щеки той, которую поклялся беречь. Положив другую руку на стройную талию, юноша, отдавший право на жизнь без любви, прильнул к сахарным губам девушки, вложив в этот поцелуй всего себя. Огонь вечной страсти, пожиравший этих безумцев изнутри, уже невозможно было загасить, и их сердца бились в унисон… — Закрой глаза, свет мой, — чуть слышно сказал Юлиан, легонько приобнявши девушку, опустившую голову на его плечо. Кивнув, принцесса отпрянула, спрятав лицо в ладошки, и замерла в ожидании: все знают, что влюблённые дарят друг другу венки; но это не помешало юной деве подсматривать, тихо хихикая. Юлиан хмыкнул, напустив на себя шутливое недовольство. — Эй, не подглядывать!       Когда Юлиан волновался, вещи всё время наровили ускользнуть из его рук, словно чувствуя мимолётные колебания фибр души. Бард едва ли не уронил преданную спутницу — лютню, доставая заветный подарок.       Юноша неспеша подошёл к принцессе. На секунду он остановил свой взгляд на розе, купающейся в лучах заходящего солнца, — нечто завораживающее было в этом. Юлиан резко мотнул головой, собираясь с мыслями.       Венок из чешуи дракона — украшение, достойное статной девушки. В волосах принцессы оно переливалось, искрилось, пылало. Что же ещё оставалось небесной дреаде, как не любоваться прекрасным? Восторженная девушка побежала к фонтану из белого мрамора, стоявшего посередине оранжереи. Слёзы, словно солёные росинки, спадали в прозрачную воду — настолько велико было счастье принцессы.       Юлиан созерцал алое небо, благословившее эту любовь, безмятежно вдыхая полной грудью душистый запах цветов оранжереи.       Принцесса, улыбаясь, как улыбаются белокрылые ангелы, обернулась к юноше, и на миг ей почудилось, как золото расстекалось по радужке его глаз…

Now I see fire, inside the mountain I see fire, burning the trees And I see fire, hollowing souls I see fire, blood in the breeze…

В ночь на 22 июня 1209 года       По лесной дороге безлунной ночью шли выбившиеся из сил путники. Держа друг друга за руку, они смеялись и плакали, плакали и смеялись.       Юлиан, всё ещё не оправившись от спорого бега, радостно достал лютню, обращая свой живой взор на принцессу, которая, так же тяжело дыша, шла рядом и весело насвистывала придуманую только что мелодию. Ей казалось это романтичным, и беззаветная нежность растекалась по её венам. Lavender's green, Dilly dilly, Lavender's blue. If you love me, Dilly dilly, I will love you.       Словно дети, шалость которых удалась, они были счастливы, но, как известно, фортуна не правит миром, а чешуя дракона действительно приносит счастье, но, увы, не самим драконам.

Кто был виноват в этой трагедии? Может, та старушка, которую все за ухо прозвали ведьмой? А, может, сам Юлиан накликал беду, подарив шафрановый венок принцессе?..

22 июня 1209 года — Лизка, ну же, быстрей! — мальчишка нахохлился, брови его сошлись на переносице. Он не любил, когда его верная подруга долго копошилась перед прогулкой, особенно сегодня — в знаменательный день, который предвещал важное событие именуемое свиданием. — Ну что же ты такой не терпеливый, петушок мой! — хихикнув, Лиза выглянула из окна и чмокнула своего суженного в щёку. Сердитость юноши мгновенно испарилась, стоило ему увидеть ласковую улыбку любимой. Осторожно спустив девушку с окна, он, пряча смущение, взял её за руку и потянул в сторону леса.       Ранним утром на поле средь бесконечно приветливых лютиков нашли израненного юношу с разбитой лютней и, пожалуй, сердцем. Он всё молчал, поскуливал, ночью плакал, не зная, что добрая знахарка Маргарет всё слышала, но была бессильна и лишь покачивала головой, ропча на упрямую молодость. Она уповала на время, и всё ждала, ждала…       Иногда Лиза и Том прибегали навестить странного незнакомца. Они не знали о нём абсолютно ничего, даже имени, и только благодаря лёгкой руке девушки, его прозвали ласковым Лютик.

…I hope that you'll remember me.

***

      «Если бы Лютик однажды обернулся солнцем, — подумал как-то Геральт, — то я, наверное, и не заметил».       Эта мысль возникла также внезапно, как и ушла, более не приходя даже под хмельной эль… А, впрочем, как и тысяча других таких приходящих и уходящих мыслей-птичек, похожих скорее на констатацию каких-то общеизвестных фактов, нежели на вопрос. Ведьмак просто знал, потому что его Лютик — открытая книга, в которой иногда попадается забытый кем-то и ждущий кого-нибудь гербарий: цветочек-радость или листочек с зелёными венами-жилками, застывшими вьющимися узорами на хрупком тельце.       Однажды Геральт листал потрёпанные страницы и наткнулся (примерно, чуть дальше середины) на маленькую-маленькую розочку, лепестки которой, казалось, нежнее и тоньше самой прозрачной кожи. Лютик улыбнулся, но ведьмак видел: в лучезарных глазах его — старая незабытая грусть. Бард покачал головой и сказал: «Всё, что у человека осталось о былом — воспоминания, Геральт. Есть те, которые неплохо бы и рассказать, и те, о которых стоит забыть. Но среди них попадаются сокровенные — они в самом сердце, врастаются с корнем — настолько личные, что чужой дотронься — болит, любуйся — жжёт. Их хранить и оберегать надо, как самое тайное, для самого себя, чтобы помнить, как самое лучшее».

Вспоминая лютиковы слова, Геральт ту страницу больше не открывал.