Спутанное

Старинная монетка, несколько яблок, две непарные пряжки для нагрудника. Хоук редко приходит с пустыми руками. Обычно это какая-то мелочь, безделушка — каждый медяк ей приходится откладывать на экспедицию… Сейчас вот на столе перед Фенрисом лежит сильно поеденный молью зеленый шарф. — Зачем опять? — спрашивает он, не прикасаясь к подарку. Она не спешит отвечать, и по выражению её лица Фенрис понимает, что сейчас будет история. Хоук ерзает в кресле, устраивается поудобнее, по-хозяйски вытягивая к полному золы камину тощие ноги, и начинает: — Иду я, значит, сегодня по Нижнему городу и вдруг вижу: двое негодяев хотят ограбить старушку… Вскоре старушка оказывается первой красавицей Киркволла, злой мачехой проданной в бордель, затем появляются влюбленные в неё храмовник и маг-отступник, который дарит ей зачарованный шарф, чтобы та была верна только ему, однако мага ловят и усмиряют, затем что-то идёт не так, шарф отказывается сниматься, вселённый в него магом демон убивает храмовника, когда тот пытается взять её силой… Пока Хоук рассказывает, на лице её возникает какая-то тихая, еле заметная полуулыбка, обращённая не к Фенрису даже, а куда-то внутрь. Слова, как разноцветные бусины, ловко нанизываются на нитку истории, словно эта импровизация не требует от неё никаких усилий… Впрочем, когда в дело вступают говорящий мабари и Антиванские Вороны, она откровенно начинает путаться в сюжете и сворачивает рассказ. — Тогда она мне и говорит: «Демон, заточенный в нём, силен, и забрать этот проклятый шарф у меня может только кто-то по доброй воле, а до сих пор не нашлось такого храбреца. Но я вижу, что у тебя доброе и благородное сердце, не поможешь ли ты несчастной отчаявшейся женщине?» Ну и я, разумеется, не смогла отказать старушке в её беде и взяла шарф. Пусть, думаю, хоть на старости лет поживёт, как человек. — После чего решила принести его мне? — ухмыляется Фенрис. В лежащей перед ним тряпке нет ни капли магии. Он знает это, как и то, что в один из её кинжалов впечатана руна, а на перчатках какое-то слабое зачарование. Лириум, вживленный в тело, не оставляет ни малейших сомнений. — О, прости, как-то я и в самом деле не подумала, что волшебный шарф с демоном внутри — не самый лучший подарок для тебя! — Хоук вновь улыбается — на этот раз ему. — Ладно, на самом деле он вовсе не магический, а просто симпатичный. Вот смотри, тут вышиты мабари! Надеваешь вот так, — она накручивает его себе на шею, закрывая лицо почти до носа. — И никто не увидит татуировок на шее, так что… — Я ни от кого не прячусь! — резко, почти зло обрывает её Фенрис. — Ну да, ну да… — хмыкает Хоук. — Как-то совсем из головы вылетело. Её руки комкают шарф и небрежно кидают обратно на стол. Фенрис какое-то время смотрит на него с непроницаемым лицом, а затем переводит взгляд обратно на Хоук. — Ты не ответила. — А ты о чем-то спрашивал? — Я спрашивал, зачем? Она непонимающе хмурится, и ему приходится пояснять. — Зачем ты приносишь мне… вещи. Почему-то произнести слово «подарок» у него не выходит. — А, это… Ну, так принято. Когда идёшь в гости. Просто знак вежливости. Не заморачивайся! — Мне нечего дать взамен. У меня ничего нет. — Не заморачивайся! — повторяет она, легко отмахиваясь от него. — В Ферелдене мы обычно носили мясной пирог или печенье, но времена нынче уже не те… Да и мы не в Ферелдене. Просто нормальным людям нравятся такие штуки. Ну и в конце концов, вином же ты меня угощаешь. — Оно не моё. — Брось! Раз оно из подвала твоего дома, значит оно твоё. — Это не мой дом. — О, задница Андрасте, ну ты и зануда! Ладно! Не хочешь — не буду, дело твоё. Кстати, — Хоук легко переключается на другую тему, — не хочешь завтра прогуляться до Костяной Ямы? Судя по цвету твоего лица, на улицу ты не выходил довольно давно, а там, говорят, чудный воздух. Целебный. * * * Хоук уходит, и Фенрис наконец берёт в руки шарф: выцветшая зелёная тряпка с безвкусным узором из вышитых мабари по краям, ни капли магии. Сколько он себя помнил, у него не было ничего своего. Даже собственное тело не принадлежало ему полностью. Даже собственные воспоминания. Не раз и не два ему приходилось срываться с места спасая свою жизнь и оставляя преследователям всё, что с таким трудом удавалось добыть. И даже сейчас, спустя почти год после побега, он жил в чужом доме чужой милостью, носил доспехи, сделанные бывшим хозяином, дрался оружием, подобранным с трупа и пришедшимся по руке. К вещам Фенрис никогда не привязывался и привык смотреть на них, как на что-то временное, переходящее. Они были ценны ровно настолько, насколько могли быть полезны, а за те безделицы, что таскала ему Хоук, в случае чего не выручишь и пары медяков, но… Но в ящике одного из шкафов наверху лежала старинная монетка, стертая так, что не разобрать чеканки. Две непарные пряжки для нагрудника, сделанные в Марке и не подходящие к его тевинтерским доспехам. Пара уже довольно пожухлых яблок. Подарки. Это глупое, почти детское слово, и та обыденная лёгкость, с которой Хоук делает их, что-то болезненно задевает внутри него. Однако всякий раз, получая в подарок какую-то вещь, Фенрис чувствует, что перестаёт быть вещью сам. У раба не может быть собственности. Всё, что он имеет, принадлежит хозяину. До этой монетки, до этих проклятых пряжек и яблок всё, чего касались его руки, было чужим, временным, заимствованным, порой — в минуты совсем уж большой нужды — даже украденным. Эти же вещи — впервые! — были его и только его. Как и все те фантастические, выдуманные на ходу истории, которыми Хоук сопровождала их вручение. Он знал их до последней царапинки, помнил до последнего слова. Так что Фенрис аккуратно кладёт рядом с остальными вещами свёрнутый шарф, легко прикасается к прохладной кожице яблок, достаёт монетку, вертит между пальцами, уже привычно пытается разобрать, что было отчеканено на реверсе… а затем с неожиданной для самого себя силой вырывает ящичек из креплений и выкидывает в окно, даже не потрудившись его открыть. Стекло со звоном осыпается вниз, и в комнату врывается горячий ветер, пузырит тяжёлые шторы, шевелит на полу мелкий мусор. Фенрис разворачивается и идёт вниз, молча допивает оставшееся после визита Хоук вино. Если у тебя ничего нет, то и отнять у тебя ничего не смогут.