Спутанное

      Глупо было думать, что убийство тевинтерского магистра — видного члена Магистериума и одного из возможных претендентов на кресло архонта — в засранной киркволльской таверне пройдёт незамеченным. Несмотря на все усилия Варрика, новость эта распространилась со скоростью лесного пожара, и уже на следующий день после событий в «Марнас Пелл» имперский представитель в Киркволле — Руфинус Азина — подал официальное прошение на имя наместника о выдаче тела видного гражданина Тевинтера для дальнейшей транспортировки на родину, и вторую бумагу — о необходимости провести самое тщательное расследование и обеспечить наказание виновных.       Для всех (оставшихся в живых) участников событий дело немного облегчал тот факт, что, во-первых, Данариус прибыл в город инкогнито, не поставив в известность ни церковные, ни светские власти (в последние несколько лет единые в лице Мередит Станнард, крайне разъярённой тем, что тевинтерский магистр шлялся по её городу без её ведома), а, во-вторых, что рыцарь-командор узнала об этом заранее и не из посольских бумаг.       Грудью на амбразуру, как обычно, смело бросилась Хоук, первым делом после короткого, но эмоционального обсуждения ситуации направившись в Дворец наместника с повинной. Действовать надо было быстро, чтобы успеть донести до властей свою версию событий — версию об отважной Защитнице и имперском коварстве, о магии крови и опасностях сделок с демонами, версию, в которой Фенрис, как и положено эльфу, играл роль самую скромную. Он, разумеется, был против — последствия не пугали его, — но речь шла не только о нём. В прикрытии нуждались все участники этой некрасивой истории — и Варрик, и Хоук, и даже Авелин.       Тем не менее, за эту неделю ему пришлось не раз и не два побывать на допросе как во Дворце, так и в Казематах: Авелин подала прошение об отстранении из-за «личной заинтересованности» и «невозможности беспристрастности», которое было немедленно удовлетворено, и следствие вели два лейтенанта из храмовников.       На их вопросы Фенрис отвечал спокойно и односложно: нет, они не знали, с кем именно предстоит встреча; да, Защитнице Киркволла предложили роль «благовидного фасада» для предприятия, фактически занимающегося работорговлей; нет, она не согласилась, что в итоге и привело к конфликту. Его присутствие? Да, оно тоже сыграло роль. Нет, не основную. Да, в итоге маг призвал демонов, которые в конце концов стали нападать на всех, и в том числе и на самого Данариуса, что и послужило причиной смерти.       По мнению самого Фенриса, версия была откровенно дурацкой, однако её удалось скормить храмовникам — видимо, сказалось их полное непонимание того, насколько непростой фигурой был Данариус, и общепринятые предрассудки, касающиеся Тевинтера. А возможно, они решили, что встреча с Хоук была явно не основной целью пребывания тевинтерского магистра в Киркволле, и принялись рыть в другом направлении. Мысль о том, что магистр мог приехать в город ради своего бывшего раба, в их головах также не возникла.       Как бы там ни было, через неделю Фенрису дали понять, что дело об убийстве иностранного гражданина закрыто, и открыто новое — о злонамеренном применении магии крови и призыве демонов, — рассматриваемое уже церковным судом, по которому они будут проходить свидетелями, а не обвиняемыми. На теле магистра не было повреждений от холодного оружия. Да и вообще характер ран позволял связать их скорее с демоном, чем с человеком.       — … впрочем, Фенрис, скорее всего, суду будет достаточно показаний монны Хоук и мастера Тетраса, так как они являются известными гражданами Киркволла…       — И не являются эльфами.       — И не являются эльфами, — спокойно отвечая на его взгляд, повторил лейтенант. — Подпиши.       Присутствующий тут писарь подвинул к нему несколько листов. Фенрис пробежался глазами по бисерному почерку — чтобы разобрать написанное, ему потребовалось бы полдня — и поставил корявую размашистую подпись на последней из бумаг. Следователь удовлетворенно кивнул.       — Хорошо. Можешь идти. Если что, мы знаем, как тебя найти. Да! — окликнул он его уже на пороге. — Настоятельно не рекомендую покидать город в ближайшие несколько месяцев. Свободен!       Фенрис хмыкнул и вышел. В своё время для него было довольно большим разочарованием увидеть в северных храмовниках не бесстрашных борцов с магией, а обычных людей внутри довольно косной системы.       Стоявший на страже послушник провёл его по коридорам Казематов — пустым, холодным, заполненным плотной, почти физически ощутимой тишиной, — сквозь Внутренний двор, полный пугливых шепотков и суетливого движения, и оставил дожидаться лодки на пристани. Там уже собралась небольшая толпа, около десятка человек. Все они окружали Хоук, и все практически наперебой говорили. Мариан непрестанно улыбалась и кивала. Рыжие волосы безжалостно трепал ветер.       Фенрис встал в тени крепостной стены и, облокотившись на холодный камень, сложил руки на груди. Алый платок, обвязанный вокруг левого запястья, за три года выцвел и стал грязно-розовым, почти серым. Шрам зарубцевался, но сидящий внутри осколок так и не удалось достать, и он причинял боль при каждом неосторожном движении.       Сама Хоук — подсвеченная солнцем на фоне ярко-голубого весеннего неба — казалась мучительно красивой и смертельно уставшей. Ей, как обычно, досталось больше всех, и Фенрис вновь ощутил вину за то, что втащил её во всё это. В какой-то момент она заметила его и махнула рукой, то ли приветствуя, то ли подзывая. В её взгляде явно читалось просьба о помощи.       Фенрис оторвался от стены и подошёл, растолкав несколько человек.       — Господа! Это Фенрис, мой друг!       Господа смотрели на него с возмущенным недоумением и некоторой опаской, и довольно быстро его мрачное молчаливое присутствие заставило их разойтись.       Вскоре подошла лодка. Он с Мариан устроился на небольшой лавке на её носу, всё в таком же плотном коконе из молчания. Их разглядывали. Монна Хоук и её тевинтерский татуированный друг-эльф. Будет что обсудить сегодня вечером. Фенрис спокойно отвечал на взгляды, Мариан смотрела на воду.       Слева от них торговая тевинтерская галера резво шла против ветра на дюжине пар вёсел, вздымая белую морскую пену. В какой-то момент Фенрису даже показалось, что он слышит крики гортатора, визгливую и однообразную мелодию флейты, задающую ритм, видит потные, исполосованные шрамами спины и обритые головы гребцов…       — Варрик нашёл ей место на корабле, — повернувшись к нему, очень тихо сказала Хоук. — Она уехала вчера.       Фенрису понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о ком она говорит.       — Подумала, что тебе будет интересно узнать.       — Нет, — он покачал головой. — Не интересно.       Мариан пожала плечами и вернулась к созерцанию волн.       Возвращались вместе. Впрочем, неудивительно — жили в одном квартале. Не сговариваясь, молча прошли узкими улочками Нижнего города, мимо дома Гамлена, мимо Висельника и Нижнего рынка, по длинной лестнице поднялись к Верхнему городу с его лавками, площадями, статуями и арками. На Киркволл постепенно опускался вечер, заливая болезненным, тревожным алым желтоватый камень его построек.       Уже подходя к дому — гнилой зуб в стройном ряду ухоженных фасадов, — Фенрис решился нарушить молчание, словно невидимой нитью связывающее их всё это время.       — Зайдешь?       Словно разучившись говорить, Мариан коротко кивнула в ответ.       Дом встретил их темнотой и запахом сырости. Взяв с полки огарок свечи, Фенрис долго чиркал огнивом, прежде чем смог поджечь фитиль. В его мерцающем, неверном, бросающем на стены жутковатые тени свете они поднялись наверх.       Он нашёл стаканы и надолго завис над двумя бутылками одинаково паршивого вина. Любое действие отчего-то давалось с трудом, через силу, словно воздух вокруг вдруг приобрёл густоту и плотность. Дышать было трудно. Висящее на шнурке на шее «волчье кольцо» жгло кожу.       Фенрис мотнул головой, стряхивая наваждение. Мариан наблюдала за ним светлыми серыми глазами, неожиданно живыми и ясными на неподвижном, уставшем лице. Когда они выпили, он вынул кольцо и положил на стол. Хоук удивлённо подняла брови.       — Прости, Фенрис, всё слишком внезапно, мне надо подумать.       — Опять смеёшься надо мной, — кривовато улыбнулся он.       — Боюсь, если я начну над тобой плакать, то не смогу остановиться, — также невесело усмехнулась в ответ она и принялась вертеть в руках кольцо. — Так что это такое?       Фенрис рассказал, и Мариан отодвинула его от себя с каким-то гадливым выражением на лице, словно неприятное и опасное насекомое.       — Так, значит, на Сегероне…       — Да. И потом, в «Марнас Пелл».       — Но…       — Я не знал, Мариан. Всё сложилось в самый последний момент, все кусочки мозаики… Голоса в голове, лириум, Данариус, Сегерон. Ты. Я видел, как помощью магии крови влияют на разум, но не представлял, что Данариус мог так контролировать меня… Венхедис! Я никогда не попросил бы тебя о таком, если бы… Если бы знал, что всё может повториться.       Фенрис был уверен, что после этого она уйдёт. Уйдёт окончательно. Ждал этого с каким-то почти сладострастным нетерпением, словно какая-то часть его хотела получить очередной — оправданный и заслуженный! — удар, хотела увидеть очередное доказательство собственной поломанности, запачканности, никчемности. И одновременно с этим другой его части хотелось схватить её за руки, сжать, стиснуть до боли, до хруста, до синяков, умоляя не уходить, умоляя не бросать его в этой страшной, в этой оглушающей пустоте.       Сложно сказать, какую из них Фенрис боялся больше.       Мариан не двигалась с места.       — Но ты же убил его. Убил Данариуса. Сам, — сказала она, осторожно тыкая перстень пальцем. — То есть… Я хочу сказать, что крышу у тебя тогда, конечно, сорвало, но поехала она совсем не в ту сторону, что на Сегероне. Почему?       — Не знаю, — наконец сказал Фенрис. — Если честно, я ни в чём не уверен до конца… Знаю только, что оно зачарованное — это ощущает лириум. И что видел его на Данариусе тогда, на Сегероне, и подумал…       Всё казалось таким логичным и правильным. Фенрис закрыл глаза, чувствуя, как разваливается ещё одна его версия, и как снова начинает сходить с ума. Неужели он и это тоже выдумал, чтобы снять с себя ответственность за предательство, оправдать собственный страх, того больного, нуждающегося в хозяине волчонка, которого сделал из него Данариус, и которого он никак не мог вытравить из себя?       Фенрис услышал, как Хоук встала. «Сейчас», — подумал он с каким-то странным удовлетворением. А затем ощутил, как она положила руки ему на плечи.       — Ты убил его, — повторила Мариан. — Ты теперь свободен.       — Я… — Фенрис рассмеялся. — Я — пуст. Я — никто. Я слишком устал собирать эти осколки. Я не знаю никого, кто смотрит на меня из них.       — Из меня плохая сестра церкви, — сказала Мариан после долгого молчания, — я не знаю как помочь вот с этим всем и облегчить душу, но… Но я как-то знала одного эльфа по имени Фенрис. И он мне нравился.       Фенрис всё-таки не выдержал и стиснул её пальцы.       — Нравилась его честность, его стойкость, его смелость. Его бешеная воля. Нравились его глаза и руки. Как он ругается и как шутит. Да, он мне очень нравился.       — А, может быть, он на самом деле был трус? Испорченный эльф. Кретин, думающий, что может решать за других. Лириумный волчонок. Беглый раб без памяти. Предатель. Убийца.       — Тебе решать.       Фенрис встал. Казалось, сердце вот-вот проломит рёбра. Мариан смотрела на него очень серьёзно и словно бы немного испуганно, недоверчиво. Он вспомнил её лицо в то утро, когда сказал, что уходит.       — Я знаю, что не заслуживаю прощения, но…       — А вот это уже решать мне.       Было мучительно и сладко вновь прижимать её к себе спустя столько времени. Чувствовать её близость, запах её волос, ощущать быстрые, острые прикосновения чуть подрагивающих пальцев к своему лицу. Фенрис взял её руку и дотронулся губами до открытой ладони, до синих венок под тонкой кожей запястья. Ему казалось, что если позволить себе большее, этот хрупкий момент не выдержит и брызнет осколками во все стороны.       Но он не рассыпался, не треснул, он длился и длился, и вот уже её губы скользили по его шее, задевая метки и заставляя болезненно и горячо пульсировать лириум. Нетерпеливые пальцы дёргали застёжки его доспеха.       — Я сам, — сказал Фенрис, расстегивая ремни и снимая с плеч привычную тяжесть нагрудника. — Мне привычнее.       И вдруг, упиваясь этой неожиданной лёгкостью и собственной отчаянной смелостью, попросил:       — Разденься для меня. Я так хочу тебя увидеть.