Спутанное

      Как и обычно весной, в Киркволле погода меняется быстро и кардинально, так что они идут к «Марнас Пелл» под дождём. Мариан с Варриком перебегают от навеса к навесу и упражняются в остроумии. Фенрис откидывает с лица мокрые волосы и не выбирает дороги. Внутри него словно всё смёрзлось.       За несколько домов до таверны они встречают патруль городской стражи, и Мариан обменивается несколькими тихими словами с сержантом.       — Авелин не смогла прийти, но за домом присмотрят.       Вывеска над заведением старая и облезлая, само здание выглядит так, словно стоит тут с самого основания города. Впрочем, возможно, так оно и есть. Открыв тяжелую, выкрашенную синей краской дверь, они входят внутрь.       Там темно — на свечах явно экономят, — тяжело, неприятно пахнет какой-то едой. Бородач за стойкой напряжённо смотрит на них, как и ещё полдюжины посетителей — их взгляды царапают кожу.       — Какое славное заведение! — говорит Варрик. — Эй, приятель, подкинь дров в очаг и принеси нам что-нибудь согревающее! После такого дождя не мешало бы погреться и обсохнуть.       Фенрис не может оторвать взгляд от сидящей в глубине зала эльфийки. Его сердце гулко бухает где-то в горле, когда он подходит к ней. У неё рыжие волосы и светлые зелёные глаза. Как у него.       — Варанья?       Собственный голос напоминает ему воронье карканье.       Она рассматривает его, чуть приоткрыв рот. На её лице смесь страха и жалости. Фенрис не замечает этого. Перед его глазами встают старые, детские, чуть подёрнутые золотистой пылью воспоминания, складываются вместе разрозненные кусочки мозаики.       — Я помню, как мы играли вместе, — говорит он и улыбается. — Ты называла меня…       — Лето… — тихо говорит она.       — Фенрис! — громко произносит совсем другой голос. Голос, который он не слышал уже десять лет. Глубокий, упругий, хорошо поставленный, привыкший приказывать голос. Голос, который всегда лишал его воли. — А ты подрос, волчонок!       — Ты… — выдыхает Фенрис, глядя на сестру. — Зачем?..       Варанья опускает глаза и медленно отступает назад, к лестнице, по которой спускается Данариус, окруженный своими людьми и мерцанием магических щитов.       — Уходим! — Хоук тянет Фенриса за плечо, но его ноги словно приросли к полу.       — Нет-нет, никто никуда не пойдёт! — говорит Данариус, и сидящие позади них «посетители» тут же закрывают входную дверь на засов. — По крайней мере до того, как я не улажу все свои дела.       — Дерьмо! — Варрик сплевывает сквозь зубы.       Фенрис чувствует, как теплеет и начинает мелко вибрировать лириум под его кожей. В голове нарастает тихий гул, словно прибой в раковине, словно шёпот тысяч голосов на самой границе сознания, вновь ставший реальностью кошмар, что пытается взять над ним контроль, овладеть телом и разумом…       Как на Сегероне. [1]       Данариус улыбается и вертит на пальце массивное серебряное кольцо с волчьей головой. Вделанные в глаза зелёные камни весело поблескивают.       Как на Сегероне.       Фенрис стискивает зубы и пальцы, пытаясь совладать с этим шёпотом. Хочет крикнуть, предупредить Хоук, но что-то словно передавливает горло.       — А ты, значит, Данариус?       — А вы та самая Защитница Киркволла и новая хозяйка Фенриса? Я вижу ваш герб на его поясе. Что ж, неудивительно. Малыш… привязчив. Если знать, как привязывать, конечно, — Данариус весело смеётся собственной шутке.       — Что это ты хочешь сказать? — Мариан щурится и кладёт руки на оружие.       — Конфликт не в моих интересах, Защитница. Но, поверьте, — он вновь усмехается, — и не в ваших тоже. Мне описывали вас как разумную женщину, умеющую видеть собственную выгоду.       Он делает короткий жест рукой, после чего из-за его спины появляется тевинтерец с тяжёлым кошелём в руках и, развязав его, демонстративно высыпает монеты на стол. Несколько из них срываются и со звоном падают на пол.       — Здесь полторы сотни имперских безантов. Хорошие деньги за раба, которого вы не покупали.       Голоса пробиваются к Фенрису словно через плотную завесу. Лириум уже словно жидкий огонь, пальцы подрагивают. Он опускает голову, прикрывает глаза.       Хоук усмехается, глядя, как тяжело, маслянисто поблескивает золото.       — Действительно, выгодная сделка. Только вот есть одно «но»… — она переводит взгляд на магистра, и в её голосе появляется плохо скрываемое бешенство. — Фенрис — не раб.       Фенриса начинает трясти, словно от электричества. Последние клочки его спутанного сознания намертво вцепляются в знакомый голос — «есть одно но… Фенрис — не раб» — словно утопающий в протянутую руку — «одно но… не раб…»       Не раб.       — Я понимаю… — губы Данариуса кривит паскудная улыбочка. — Юноша искусен, не так ли? Могу накинуть ещё тридцать. Но это последнее слово.       — Заткнись! — Фенрис с удивлением слышит свой собственный голос, прорывающийся через гул в голове. — Заткнись, Данариус!       Ледяная волна ненависти накрывает его целиком и бросает туда, где секунду назад стоял Данариус. Меч рассекает пустое пространство. Инерция и ярость тянут Фенриса вперёд. Мир сужается до размеров точки, время останавливается. Лириум взрывается внутри, и он больше не чувствует боли, не видит препятствий в стоящих на пути людях. Он проходит сквозь них, словно нож сквозь масло, прорываясь к Данариусу, окруженному сияющим коконом магической защиты. Тот призывает демонов. Это задерживает Фенриса на какое-то время… Но лишь на время.       Данариус не трус и не дурак, он — тевинтерский магистр, и магия пляшет на его пальцах алыми всполохами, черным огнём. Да вот только он сам превратил волчонка Лето в волка Фенриса, выковал клинок, способный поразить его самого.       Фенрис рвётся вперёд, и его руки — одновременно и здесь, и в Тени — разрывают тугие нити защиты, выбивают из холёных пальцев тяжёлый посох, проходят сквозь тяжёлые дорогие одежды, сквозь кожу, мышцы, кости, и сжимаются на горячем, отчаянно бьющемся живом сердце.       Данариус вскрикивает, хрипит, судорожно, в агонии ловит ртом воздух. Взгляд его становится мутным, глаза закатываются, тело наконец обмякает. Фенрис срывает с его пальца «волчье» кольцо, кажется сломав при этом сустав, и скидывает бывшего господина с лестницы. Затем сам спускается вниз и методично добивает раненных. Лириумное сияние охватывает его целиком. Мариан, помогающая Варрику выбраться из-под обломков какой-то мебели, что-то говорит ему, но он не слышит.       Фенрис находит Варанью, вытаскивает из-под стола и поднимает перед собой за грудки. В её глазах слёзы, лицо перекошено от ужаса.       — Нет, Лето, пожалуйста, нет…       — Не называй меня так, — рычит он.       — Отпусти! — Она срывается на крик, царапает пальцами его руки. — У меня не было выбора! Ты не понимаешь, у меня не было выбора! Скажите ему, пожалуйста, скажите ему!       — Ты пожалеешь об этом. Тебе надо остыть, — Мариан прикасается к его плечу, и он хватает её руку и выгибает почти до хруста.       — Не указывай, что мне делать!       Оттолкнув её, Фенрис вновь поворачивается к сестре и поднимает меч. Варанья затравленно дышит, но вдруг её глаза вспыхивают злостью.       — Посмотри на себя! Как же ты, должно быть, счастлив сейчас! Ты ведь всегда хотел силы. Ты так сражался за неё! А что хотим мы, тебе всегда было срать! Давай, братик! Давай! Ну же!       Фенрис вновь вспыхивает… А затем рука, держащая оружие, опускается.       — Убирайся!       Варрик хватает Варанью и толкает к двери.       — Пойду стражу позову, — мрачно говорит он и снимает засов.       Фенрис опускается на какую-то чудом уцелевшую скамью.       — Что ж… По крайней мере, Данариус мёртв и у нас есть как минимум полторы сотни имперских безантов, да? — Мариан криво улыбается и потирает руку. — Что-то ты не выглядишь особо довольным…       — Я думал, если узнаю о своём прошлом, смогу вернуть, что у меня отняли. Понять, кто я. Где моё место.       — Понял?       — Варанья… Ты слышала, что она сказала. Нечего возвращать. Я чувствую себя грязным, словно вывалялся в дерьме! Я действительно этого хотел. Этого, — он сжимает изуродованные метками руки. — Сам.       — Ты хотел не этого. Как вообще такое можно хотеть? — голос у Мариан неожиданно тихий, и Фенрис поворачивает голову и смотрит на неё, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой комок. — Ты не виноват, что… всё вышло, как вышло.       — Пойдем отсюда, — говорит наконец он. — Тут больше нечего делать.