Магия черной знати

14 февраля 1988. Лондон

      Сегодня в семействе Грейнджер царило радостное оживление: все члены семьи предвкушали приближающий поход в театр. Особенно маленькая девочка, сидящая за обеденным столом, выстреливающая пулеметным потоком изученные факты про Риголетто. Для Гермионы это был особенный день. Конечно, она уже не раз ходила в театр, но только в детский, а сегодня родители посчитали ее достаточно взрослой, чтобы взять ее с собой на вечернее представление. Да еще какое — гастроли знаменитого ЛаСкала. Поэтому неудивительно, что поданный завтрак, так и остался стоять на столе, почти нетронутый взволнованной малышкой. — Она не хочет кушать. Зачем мы поддались на уговоры твоей сестры, Моника? Наша дочь слишком мала для таких походов, — заметил отец семейства, сорокадвухлетний блондин с копной волос, вьющихся мелким бесом. — Ей уж больше восьми, уже пора переходить на более серьезные произведения. Знаешь, абсурдно выглядит, когда пятнадцатилетние лбы сидят на детских спектаклях. — Я опять слышу суждения твоей ненаглядной сестрицы, или это высказывания её муженька? — Ты опять цепляешься к моим родственникам просто потому, что они итальянцы, — обстановка в комнате постепенно накалялась. Темноволосая женщина быстро собрала тарелки со стола, проигнорировав, то что отец девочки еще не успел доесть, и взяв поднос ушла на кухню. — Пап. Вы опять поссорились. Пойми мама очень дорожит своей сестрой и нами тоже. Просто… — попыталась привычно остудить отца девочка. — Просто будь с ней помягче, ты это хотела сказать? Пойми мне просто обидно, что из-за нее я бросил семью, а она внимает каждому слову этой итальянки, — начал сбивчиво бормотать Венделл.       Гермиона оживилась, в конце концов она впервые слышала о семье со стороны отца. В их семействе обычно не распространялись о родственниках, живущих на континенте. Единственное, что она знала, что родители матери погибли при пожаре оставив их вдвоем со старшей сестрой. Которая несколько раз с мужем приезжала к ним в гости. А Гермиона с матерью лишь один раз к ним, летом в небольшое поместье в предместье Перуджа. Где провели целый месяц, купаясь в озере неподалеку. Отец отказался ехать к этим «богатеньким итальящкам» отказался. Он не любил семейство мужа сестры, считая родство с ними, чем-то предосудительным. Девочке всегда казалось, что отец, человек довольно практичный, по хорошему приземленный, просто не понимал, как можно вместо нормальной профессии выбрать нечто абстрактное: Летиция Галлиани — сестра матери была историком — специалистом по Нововавилонскому царству, а ее муж — Андреа Борхе — вольным художником, со степенью по математике. — Что там говорить мы сбежали из Франции. Родители были против … — мужчина резко пришел в себя и громок добавил, — против того, что я решил стать дантистом. — А кем они хотели, чтобы ты стал? — поинтересовалась дочка, не заметив резкой перемены темы. — Да, ты права. Нужно извиниться. — преувеличенно бодро продолжил Венделлом и быстро ретировался.

***

      За окном медленно кружились снежинки, нежно поблескивая в свете уходящего солнца. Первый в этом году снегопад в Лондоне только-только начинался. Из окна небольшого домика, находившимся в довольно респектабельном районе Лондона за ним наблюдала девочка, еще не зная, что обманчивая стихия принесет резкий поворот в ее судьбе, да и судьбе целой магической Англии, если подумать.       Было уже около пяти вечера и им пора было выходить. От утренней недомолвки не осталось и следа. Родители, оставив девочку одну дома, отправились за покупками на неделю и только недавно вернулись и стали готовится к походу в театр. Гермиона, будучи девочкой самостоятельной, уже оделась, вот только непослушные кудрявые волосы никак не хотели превращаться в аккуратную прическу. Впрочем, справится с ними не всегда могла и ее мать, обладательница роскошной гривы темно-коричневых, практически черных чуть вьющихся волос; отец очень гордился этими непослушными волосами, очень похожими на его спутанную гриву и не давал, как он считал портить волосы, всякой химией, которую иногда тайком применяла Моника.       Девочка нетерпеливо вздохнула и насупилась, эти взрослые вечно копаются. Со второго этажа послышались раздраженные голоса взрослых. Ссора в этот раз возникла из-за друга отца. Эрик так некстати позвонил за десять минут до того, как они должны были выходить, чтобы успеть вовремя. Хотя опера должна была начаться ровно в 7 вечера, лучше было бы подъехать к Альберт Холл по крайней мере за 40 минут до выступления.       Эрик был закадычным другом Венделла, разительно отличавшегося от последнего. Невысокий, тощий мужчина с уже проглядывающими залысинами сквозь шапку грязно-рыжих волос старше отца практически на десятилетие, он никак не мог произвести приятного впечатления на грозных начальников и уже много лет трудился простым механиком на одной из железнодорожных станций. Гермиона, впрочем, не понимала: как отец может дружить с ним, и почему ее мать, нередко критиковавшая приятелей отца, ничего не говорила про этого странного мужчину. На самом деле, девочка не знала, что, сбежав из Парижа, юные обрученные остались без крыши над головой. Их практически четверть века назад приютил к себе тридцатилетний механик, решивший временно подработать на станции Баттерси, которая располагалась в пяти минутах ходьбы от его крошечной съёмной квартирки. Прошло много лет, но ничего не поменялось в его жизни; он отвергал все попытки помочь ему. А теперь он звонит и просит о помощи. — Послушай у нас есть всего полтора часа, а если пробки. Я не говорю о том, чтобы не помогать ему, пусть остается жить в гостевой комнате жить сколько хочет, или снимем ему квартиру. Но мчаться к нему сейчас … — со второго этажа сбежала Моника, мимоходом осмотрев девочку, — Молодец, сейчас поедем. — Ты не умеешь быть благодарной. Мы едем сейчас, — след за ней слетел мужчина и взглянул на дочь, — Раздевайся и иди спать. — … по меньшей мере, глупо. Эрик же сказал, ему дали десять дней на переезд. Несколько часов ничего не решат. Я обещала дочери. Заедем после выступления. — Ты опять со своим театром. Пойми Эрик мне, как брат … — Брат! Не напомнишь ли мне, кто попрекал меня утром моей сестрой! — С которой вы практически не общались десять лет, по какой-то надуманной причине. — Надуманной … — женщина опешила, но собравшись спустя пару секунд медленно прошептала, — Вот, как? И это я неблагодарная. — Хорошо делай, что знаешь. Гермиона, подожди пять минут, - уже нормальным голосом продолжила она.       Пыл разгоревшейся ссоры резко смыло волной неловкого молчания. Отец только сейчас ожесточённо доказывающий свою точку зрения теперь виновато переминался. — Послушай, Моника. … Я не хотел, — наконец выдавил он. — Но смог, — помотала, головой, та. — Но смог, — эхом повторил Венделл, — Поехали на выступление. Ты права, заедем после.

***

      Машину припарковали рядом со зданием Королевского географического общества. Сегодня был аншлаг, и они потратили десять минут для поиска места неподалеку. И нашли — пройти всего 350 ярдов (прим. 320 м). Гермиона была в полном восхищении, увидев величественное здание Альберт Холла и толпы, нарядно одетых людей перед входом. До начала спектакля оставалось всего 50 минут. — Мы бы успели заехать и отдать ключи от дома Нотту, — слегка укоризненно заметил мистер Гренжер.       Миссис Грейнджер не ответила. Она не хотела портить себе настроение очередным спором, которые в последнее время преследовали их с Венделлом. Вместо этого крепко взяла за руку дочь опасаясь, что та, от восторга, может натворить дел. Впрочем, девочку действительно приходилось вести за собой, так как она совершенно не смотря под ноги любовалась Гайд-Парком. — Мы же раз там бывали, лучше хоть немного смотри под ноги, — ласково пожурила мать. — Сегодня не так, как обычно. Сегодня я иду в Театр, — с придыханием, как обычно, отзывалась о классическом искусстве ее тетя, ответила девочка, все же обратив внимание на дорогу.

***

      Много позже девушка будет вновь и вновь прокручивать в голове воспоминания об этом вечере, приправленные горечью утраты, но в тот миг ей казалось, что она не была так счастлива, как в тот вечер.       Их места были на бельэтаже по центру, чуть правее центра. Отсюда был отлично видна не только сцена, но и практически весь освещенный тысячами огней, погасших вслед за раздавшимся звонком.       В темноте разлились негромкие трагичные немного торжественные звуки музыки. Она постепенно становилась все громче, но в один момент все сменилось, торжественность ушла. Остался лишь трагизм. Мелодия медленно затихала. Когда она совсем стихла, вернулась, та первая, которая становилась громче, но вот и она оборвалась.       Секунда и на сцене вспыхнул яркий свет. Оркестр заиграл совершенно иначе, да и то, что было на сцене совершенно не вязалось с предыдущей темой. Гермиона почувствовала себя обманутой: такое взрослое начало, а теперь на сцене какой-то праздник, она уже взрослая. А артисты поют на каком-то неизвестном языке. Обида плавно перетекала в возмущение. Девочка обернулась к матери, но та лишь указала на бегущую сверху строку с текстом перевода, который пояснял происходящее на сцене.       Напряженно переводя взгляд то на сцену, то на строку девочка не заметила, как тон произведения вновь сменился. Прошла уже четверть часа, а она не понимала, как такой мерзавец, как этот шут, может быть главным героем и не заметила, тот ужас, который охватил шута после проклятия, звенящего по всему залу.       История развивалась и Риголетто обрел, какую-то человечность, а герцог стал даже чем-то симпатичен девочке. Первое действие подходила к концу и вновь раздалось тема проклятия, заставившая Гермиону вздрогнуть сцена погасла, тогда как в зале свет включился. — Пойдем прогуляемся у нас пятнадцать минут, осмотрим галерею театра, — обратилась Моника к застывшей девочке, — Венделл? — Нет, идите. Я посижу здесь, — мотнут головой он.       Они остановились в длинной галерее с фотографиями артистов. Гермиона все еще оставалась непривычно приутихшей. — Наверно Венделл был прав, тебе рановато смотреть такое, — заметила мать девочки. — Нет. Мне понравилось, только я немного не понимаю, как люди способны на подобную жестокость. Заставить отца невольно похитить собственную дочь, — наконец произнесла Гермиона. — Увы, как говорил классик: «чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки», люди жестоки, не все и не со всеми. А чаще им просто наплевать на то что будет с большинством, кроме некоторых избранных. Увы, — невесело улыбнулась брюнетка, — Люди, подобные Эрику, скорее исключение, думаешь я не замечаю твоё недоумение, как отец может с ним общаться, — продолжила та.       Мать с дочерью медленно, рассматривая фотографии шли по коридору, оканчивавшимся небольшим залом, где происходило небольшое столпотворение, центром которого был артист, игравший герцога Мантуанского. — Почему вокруг него все толпятся? — спросила девочка. — Он знаменит. Также он — причина, почему я настояла, что мы пойдем на эту оперу с тобой, ведь не знаешь, когда выпадет возможность услышать Лучаано Павароотти. Пойдем и мы попросим у него автограф. — Зачем? — На память, — пояснила Моника, достав из сумочки театральную программку.       Время ожидания прошло на удивление быстро, и вот они перед самим артистом. — (итал.) Я ваша поклонница Синор Лучаано. Можно автограф для меня и моей дочери: Моника и Гермиона, — улыбнувшись она протянула тому программку. Хотя Венделл не раз пытался запретить матери девочки говорить на итальянском в его присутствии дочери, женщина говорила именно на нем. — (итал.) Моника? Вы говорите, как на родном, Откуда Вы? — обратил на них внимание певец, подписывая листок. — (итал.) Из Ровенны? (англ.) А маленькая синьора тоже говорит на итальянском? — поинтересовался он, протягивая автограф девочке. —  Нет, сэр, — пискнула та. — (итал.) Увы, мой муж против, этого, — немного виновато пояснила Моника. — (итал.) Каков самодур. Запрещать что-либо такой красавице.       Женщина немного покраснела, за время жизни в Англии она забыла, как получать комплименты, просто так: ни за что — как часть обычного вежливого разговора. Да и ее муж уже давно остыл страстью к ней, слишком долго они пытались завести ребенка. Когда она обнаружила, что беременна мужчина уже хотел уйти к другой, но остался. Моника точно знала, что у Венделла есть любовница и сын, на год старше дочери, но мирилась с этим из-за Гермионы. — (итал.) Спасибо. Мы пойдем? — заторопилась она. — (итал.) Я Вас засмущал. Поверье Вы — прекрасная роза, среди холодных селедок Лондона, — хохотнул тот и отвернулся. — (катал.) Жаль, что любят селедок, а не розы, — практически бесшумно пробормотала женщина, когда они выбрались из окружавшей артиста толпы.       Оставалось немного времени, и они поспешили ко своим местам. — Будет лучше, если этот разговор будет нашей маленькой тайной, — предупредила девочку мать.

***

      Финал оперы поселил в душе Гермионы мрачные предчувствия. Маленькие пальчики сжали платок в кармане детского платья в кульминационной сцене и так и не разжимались с тех пор. Девочке казалось, что надвигается какая-то беда, а последняя ария герцога вызвала холодный пот на спине. Тот мужчина был совершенно на него не похож, хотя и был им.       Общие поклоны девочка запомнила плохо: она еще пыталась прогнать ту панику, что охватила ее недавно. — Пошли, Гермиона. Выступление закончилось, — легко тронула ее за плечо Моника. — Мам пошли, пожалуйста, побыстрее домой, мне страшно, — взмолилась девочка. — Детка это всего лишь фантазия, ее не стоит пугаться. Тем более мы обещали твоему папе, — легко улыбнулась она.       Когда семейство село в машину, желудок девочки, сидящей на заднем сидении предательски заурчал. — Кушать, хочешь? — повернулась на звук ее мать. — Да, — покраснела ее дочь. — Держи, — протянула в сумочку женщина, — там лежат пара яблок и салфетки.       Вскоре белый мерседес уже проносился по мосту Баттерси, увлекаемый трассой A3220 на другой берег Темзы. Река жадно поглощала в свои объятия тучи снега, низвергавшиеся на нее с небес. Легкий снег, начавшийся во второй половине дня к ночи превратился в настоящую снежную бурю, которую здесь не видывали уже несколько лет. Эрик жил неподалеку около большого парка на Саудан-роуд. Парк уже мелькнул спереди, когда Гермиона, поев, убрала, оставшиеся салфетки в сумку и закрыла ее. — Мы скоро? — Потерпи, солнце, сейчас приедем, — на секунду отвлекся отец.       Увы, в жизни часто бывает, что некоторые секунды, влияют на судьбы сильнее, чем часы или даже месяцы. Так и в этот раз, по нелепому стечению описательств, светофор на перекрестке заклинило: и он горел зеленым, давая разрешение водителям пересечь дорогу на каждой из них, а водитель фуры едущей по другой дороге не успел сменить шины и скорее скользил по дороге. Но эти, равно как и другие обстоятельства такие как: лень сотрудника, решившего, что сегодня здесь никто не поедет, и свалившего починку на другого работника, который только заступал на смену; машина, слившая со стеной снега и невинный вопрос маленькой девочки, привели к закономерному результату, до пошлости обыденному для нашего общества, но критичному для участников нашей сегодняшней драмы.

***

      На миг Гермионе показалось, что все звуки исчезли, время замерло, перескакивая с одной картины на другую. Вот темная тень закрывает тень фонаря, надвигаясь справа. Вот гигантский грузовик, соприкасается с крылом автомобиля, сминая тот, как листок бумаги. Вот спутанный клубок машин несется к ближайшему зданию. Матери девочка уже не видит. Тело скрыто листом железа. Вот у левого края машины выскакивает угол дома. Голову отца отсекает указатель дома. Темнота. Секунда. Она стоит на перекрестке возле места аварии. Голова с открытыми карими глазами лежит в центре перекрестка.       Конечно, что произошло девочка плохо осознавала, да и мы, если быть честными мало бы от нее отличались. Тем не менее помимо самопроизвольной трансгрессии, прием, так или иначе, унаследованный от матери, девочка растопила снег и изменила погоду на три мили вокруг, что увы никак не могло остаться незамеченным.       Магглы, в ту ночь находившиеся на улице, кутавшиеся в попытках согреться, внезапно оказалась посреди майского тепла, удивляясь и радуясь очередным выкрутасам природы, «отравленной парниковыми газами». Только Синьор Лучаано невесело усмехнулся, глядя на этот всплеск детской магии.