Якорь и сердце

Первое открытие, которое совершил бывший адмирал цур зее на Марикьяре, касалось климата вообще и погоды в частности. Обитатели промозглой, открытой всем ветрам и окруженной холодными морями Дриксен порой сетовали на то, как повезло обитателям более теплых стран. Но Марикьяра, край несравнимо более жаркий, служила живым и весьма наглядным подтверждением того, что теплый климат не всегда несет с собой хорошую погоду. Марикьяра была темпераментной, под стать своим обитателям, и такой же опасной — на каждый сезон у нее находилось свое стихийное бедствие. Зимой на острове господствовали ветра, летом — грозы и ливни, а жара, наступавшая в середине дня, загоняла островитян в их каменные приземистые дома с плотно закрытыми с полудня и до заката ставнями. По словам Вальдеса, именно нестерпимый летний зной превращал марикьяре в таких заядлых мореходов — когда солнце начинало припекать по-настоящему, только в море и можно было найти спасение. Правда, с учетом того, что это была уже третья версия, объяснявшая пристрастие островитян к морским путешествиям, Олаф Кальдмеер относился к словам Вальдеса с некотором долей скепсиса. Проверить его историю все равно не удалось бы: на Марикьяре правила бал поздняя весна, то удивительное время года, к которому у островитян не было никаких претензий. Рассветы приносили приятное тепло, а не одуряющую жару, закаты — свежий ветер с моря, а мандариновые деревья были так густо усыпаны цветами, что издали казались заснеженными. Трудно было поверить, что всего в полутора месяцах от этого южного рая остался укутанный туманом Хексберг. Хексберг с заплаканным серым небом и жалящим холодным ветром. Олафу Кальдмееру трудно было поверить в это вдвойне. Вот его жизнь, странная и безысходная, ходит по кругу, как старое колесо, между раздраженным и язвительным Вальдесом и Руппи, который день ото дня все дальше отстраняется от своего бывшего кумира, а вот они с Вальдесом уже на борту «Астэры», прокладывают путь на юг вслед за адмиралом Альмейдой. Такой стремительной перемене могло быть лишь одно объяснение, но Кальдмеер гнал от себя эту мысль. В самом деле, меньше всего ему хотелось переживать о том, чем могло обернуться для Вальдеса спасение бывшего адмирала цур зее. Тем более что в этот солнечный весенний день у Олафа Кальдмеера было, о чем подумать: например, о том, каким волшебным образом он оказался на маленьком острове в прибрежных водах Марикьяры, напрочь лишенным каких-либо обитателей, если не считать странной компании марикьярских вице-адмиралов, которые самостоятельно добрались сюда на двух весельных лодках. У острова не было названия, хотя Кальдмеер сходу мог придумать как минимум три, а уж какой-нибудь заезжий поэт расщедрился бы и на дюжину, настолько удивительным было это место. Почти весь остров покрывали причудливо изогнутые барханы и дюны из бело-розового песка, и только в самом центре остров бугрился неожиданно высокими, острыми скалами, которые вырастали прямо из песка, гладкие, прогретые солнцем, переливающиеся всеми цветами, от нежно-бежевого и кораллово-розового до темного, насыщенного цвета шадди. Иногда в нагромождении камней мелькали какие-то странные деревья, низкие и причудливо выгнутые, казалось, они и сами были удивлены тому, что оказались в таком месте. Кальдмеер чувствовал себя таким же странным растением: причудливым, неожиданным и совершенно неуместным. Всю дорогу до места, которое Хулио Салина посчитал достойным для проведения странного марикьярского праздника — фульгиата, Кальдмеер ловил на себе чьи-то взгляды. К концу пути он уже научился различать их, не глядя: адмирал Альмейда смотрел на него с убийственной мрачностью, Берлинга — с жадным любопытством, а Вальдес... относительно Вальдеса Кальдмеер не мог ответить определенно. Но смотрел на него Вальдес постоянно. — Удивляюсь, как ты вообще смог затащить адмирала Кальдмеера на пляж, — со свойственной ему безапелляционной прямотой Берлинга озвучил общую мысль. — Лекарь рекомендовал ему много тепла и солнца, — безмятежно откликнулся Вальдес. — А дальше мне помогла, конечно же, моя безупречная логика, — в этом месте кто-то отчетливо фыркнул, но Вальдес и ухом не повел, — что толку жариться на солнце в городе, от этого только мигрень можно заработать, а вот на пляже — и солнце, и жара к месту. Так что я предупредил Хулио, что Олаф в этом году с нами, а Хулио вовсе даже был не против. После этих слов марикьяре так же синхронно отвели взгляд от Кальдмеера, и причина была вполне ясна — возле камня, на котором с некоторой осторожностью устроился бывший адмирал, лежала на песке его трость. Кальдмеер почти оправился после заключения в Эйнрехте, но все еще быстро уставал, а устав — начинал заметно хромать. Мысль об этом явно укоренилась в головах марикьяре, и вопрос был только в том, кому из них первому удастся озвучить логичный, напрашивающийся вывод. — Так ты предупредил Хулио! Вот почему мы сейчас устроились тут с комфортом, как у Астрапа за пазухой, — Филипп с блаженным видом вытянулся на солнце, — мне нравится, давайте и в следующий раз его позовем. Он будет как бы наш талисман на фульгиат. — Нет, погодите, мы что, действительно торчим в этом прекрасном, почти плоском месте только потому, что с нами адмирал Кальдмеер? — продолжал допытываться Берлинга. — Хулио? Ну Хулио же! — Как единственный официальный представитель Марикьяры, — с важным видом наконец объяснил Хулио, — я решил проявить уважение к нашему заграничному гостю. — А к нам? — недовольно уставился на него Берлинга. — А к нам ты не хотел проявить уважение? К твоему «идеальному месту» в прошлом году мы скакали по камням битый час, изображая стадо горных козлов! Я, если хочешь знать, ногу подвернул два раза! — Нужны вы мне, — фыркнул Хулио, — уважение к вам проявлять. Вы мне еще в море надоели. — Ах так, — Берлинга прямо-таки лучился праведным возмущением, — ах так! Альмиранте, вы это слышали? Вы посмотрите на вице-адмирала Салину, нет, вы видели, кого он предпочел своим старым флотским друзьям! Альмейда тем временем уже стянул рубашку и разлегся на камнях, подставляя солнцу мощный торс, не нуждавшийся в загаре. Он не только не повернул головы в ответ на пламенную речь — он даже глаза открыть не соизволил. — Выпорю, — лаконично пообещал он, не объясняя, кого из троих имеет в виду. Впрочем, непричастные Вальдес и Аларкон тоже на всякий случай напряглись. Берлинга недолго виновато прятал глаза. Спустя несколько минут он приподнялся, как охотничий пес, который ищет добычу в густой траве, и, прикрыв глаза ладонью, начал осматривать берег. — Что-то не видно нашего юного рыбака. Теперь напрягся и Хулио, одним быстрым движением он вытянулся в струну, повторив с несколько большей страстью действия Берлинги. — Он там, — успокоенно ответил Хулио, увидев вдали племянника. — Возле Вдов. — Отличное местечко, — одобрительно отозвался со своего лежачего места Филипп, — там можно набрать сердцевидок. — Надеюсь, сердцевидки — это не все, что он нам добудет. Я хочу есть, — объявил Берлинга, — и под едой я понимаю отличного морского окуня, зажаренного над костром, или пару сваренных в котелке королевских крабов. Вальдес наклонился к Кальдмееру, отросшие непослушные пряди коснулись его шеи. — По традиции, — объяснил он, — все для праздника ловят на месте, и ловит самый младший из собравшихся. Так что раньше нас кормил Филипп. — И отлично кормил, — вздохнул Берлинга. — Помнишь ту рыбину, которую ты вытащил на позапрошлый фульгиат? Вот ведь страшная была гадина! — Скорпена, — пояснил озадаченному Кальдмееру Филипп. — Ядовитая. Но очень вкусная. Кальдмеер подумал, что в этом объяснении было что-то удивительно марикьярское, но поскольку рядом не было ни одного иностранца, с кем он мог бы поделиться этой мыслью, он просто оставил ее при себе.

* * *

Через час тень от скалы, под которой они пристроились, стала еще длиннее, она наискось пересекла бело-розовый песок, создав убежище от палящего солнца для всех, кому оно было необходимо. Именно здесь в итоге и остановился Кальдмеер, пристроив на камнях торжественно выданное ему Вальдесом пестрое покрывало из плотной шерсти. Импровизированный обед, который торжественно приготовил Берто — с некоторой помощью Филиппа — был давно съеден. К счастью, обошлось без скорпен, к тому же немалую часть угощения составляли закуски и десерты, приготовленные для них госпожой Салина, «на всякий случай» и «чтобы не есть одну рыбу». Содержимым объемных плетеных корзин невзыскательная команда дриксов могла бы питаться дня три, а уж если учесть отменное качество и изысканный вкус, то к этой команде можно было смело причислить и адмирала Бермессера. Странно, впервые за все время Кальдмеер смог вспомнить эту фамилию без привкуса соли на языке — возможно, потому что здесь, на Марикьяре, все казалось таким далеким. Вся его прошлая жизнь будто скрывалась в туманной дымке на горизонте. Вальдес как-то сказал ему, что марикьяре вовсе не живут мыслью о том, чтобы сразиться с врагами-дриксами, и больше внимания уделяют соседствующим с ними пиратам. Так далеко на юге, говорил тогда Вальдес, трудно даже помнить о том, что где-то есть север. Сейчас Кальдмеер понимал, что Вальдес был прав. Дриксен все еще была кинжалом, засевшим под его ребром, но в такие дни, как этот, она казалась старой раной. Тень все настойчивее ползла по пляжу, с моря впервые повеяло легкой прохладой. Приближался вечер, а праздник все не спешил начинаться. Кальдмеер не присутствовал на традиционных морских праздниках в Хексберг, но знал, что они обычно полны суматошным, неистовым весельем, танцами, прыжками через костер, а касера и ведьмовка льются там рекой. Но здесь, на этом острове, все веселье свелось к неплохим закускам, десятку зажаренных свежих рыб и запеченных на углях крабов, ну и к паре-тройке бутылок кэналлийского. К тому же, их было всего семеро — при всем уважении Кальдмеера к способности марикьярских адмиралов устроить безудержное веселье в любом количестве, для шумного праздника компания все же маловата. Вальдес, собирая вещи для поездки на остров, сказал об этом что-то неопределенное. Что-то в духе «посидим, выпьем, поплещемся в море, ну и в общем как-нибудь переживем закат». Что ж, так оно и получилось — и если учесть, что поплескаться в море и выпить марикьяре могли буквально везде, оставалось надеяться, что на закате их не ждет битва с чудищами морскими, которую им всем придется пережить. Кальдмеера вполне устроила бы скука. Не будь он окружен столь странными и малознакомыми людьми, он даже мог бы задремать в уютном тепле подступающего вечера. Рядом с ним Берто шептался о чем-то с Филиппом, укрывшись в самой густой тени, Берлинга беззаботно спал на своем покрывале. А вот Альмейда по прежнему подставлял спину и плечи палящему солнцу. Что касается Хулио и Вальдеса, то они плескались в воде, как две самодовольные выдры, то и дело исчезая в море окончательно и появляясь на гребне волны лишь несколько минут спустя. Все говорило о том, что остаток дня они проведут так же, как и предшествующие ему часы: в приятном и необременительном безделье. Не успел Кальдмеер подумать о том, что такой праздник ему, пожалуй, по вкусу, как вдруг вокруг него все начали просыпаться, потягиваться, переговариваться. Будто кто-то дал им знак — но Кальдмеер не видел и не слышал ничего похожего на этот знак, вот разве что солнце почти коснулось сияющим диском мерцающей кромки моря. Вальдес наконец выбрался из воды, Хулио уже вытирал длинные волосы, Берлинга, который проснулся в одно мгновение, как кошка, уселся на песок посреди пляжа, и вскоре остальные марикьяре заняли места вокруг него. — Простите, адмирал, но сегодня вы не с нами, — Берлинга неожиданно улыбнулся Кальдмееру, — зато у нас будет свидетель между небом и землей, что мы играем честно. Ну что, хватит ползать, как сонные мухи, закат вот-вот случится, а вы так и не узнали, что приготовила для вас судьба на этот год. Берлинга с видом фокусника, который демонстрирует зрителям свою шляпу, поставил на песок темный кожаный мешочек. — Теперь по очереди, по часовой стрелке, начинаем с вас, альмиранте... Теперь ты, Филипп... Вальдес, прекрати рыться в мешке, ты не гранаты выбираешь! — А вдруг там на дне камни получше? — осведомился Вальдес, вызвав недовольную гримасу у Берлинги и взрыв смеха у остальных, — моя бергерская половина не даст мне упустить возможную выгоду! — Тогда твоя марикьярская половина получит от меня по шее, — предупредил Берлинга, и Вальдес все-таки извлек из мешка овальной формы камень и, не поворачивая, положил его на песок рядом с собой. Так же поступали и остальные марикьяре, и процесс после Вальдеса шел быстро и гладко, пока очередь не дошла до Филиппа Аларкона. Со скучающим лицом он опустил ладонь в мешок, и тут вдруг скука сменилась ужасом. — Я его уронил! — воскликнул он, повернувшись к Берлинге. — Ты его точно взял? Если только пощупал, то это не считается... — Стал бы я шум поднимать, если бы я его только нащупал, — сердито ответил Филипп, — я держал его в руке, и тут вдруг... — Растяпа, — беззлобно заметил Альмейда. — У меня просто пальцы затекли! — Давайте исключим его из круга, — предложил Хулио, — посчитаем, что судьба насчет него уже сказала свое слово... или даже пару слов. — Давайте исключим Хулио, он оспаривает правила игры, — огрызнулся Филипп, — о! Нашел! — Точно нашел? — подозрительно осведомился Берлинга. — Точно, по форме такой же, я его запомнил, и он даже чуть теплый, — Филипп извлек из мешка камень и почти нежно улыбнулся, укладывая его перед собой на песок. Кальдмеер с интересом наблюдал за разыгравшейся перед ним сценой. Как у стороннего зрителя, у него было преимущество хорошего обзора, и потому он заметил, что ровно в тот момент, когда Филипп начал шуметь о том, что уронил выбранный камень обратно в мешок, Берто зачем-то повернулся к своему дяде. Движение было таким быстрым, почти молниеносным, что Кальдмеер заметил его лишь краем глаза — но заметил, и теперь решил следить за всем, что будут делать эти двое. Правила игры, если ее вообще можно было так назвать, были удручающе просты: каждый переворачивал извлеченный им камень, называл его вслух и выполнял действие, которое непостижимым для Кальдмеера образом было связано изображенными на камне знаками. Каким образом «шторм и морская звезда» подразумевали откровенный рассказ, понять было трудно, но Филипп, получив этот камень, стал смущенно рассказывать о том, как однажды напился не по уставу, а тут на следующий день как раз рейд на пиратов, и пришлось ему вот так, нетрезвым... Альмейда махнул рукой, обрывая многословное признание, и почему-то Кальдмееру казалось, что никаких последствий для покаявшегося марикьяре не будет. А какими они вообще бывают, эти последствия? Промелькнувшая мысль оставила после себя неприятное ощущение в желудке, но тут, к счастью, мирная картина на пляже вновь сменилась чем-то более захватывающим и интересным. Свой камень поднял Хулио. Его лицо приобрело совершенно зверское выражение, так что название — «гранат и роза» — в итоге вполголоса пробормотал вмиг помрачневший Берлинга — и немедленно вызвал огонь на себя. — Убью, — свирепо выпалил Хулио, глядя на Берлингу так, что всем вокруг стало неуютно. — Э, Хулио, ты что, — испуганно забормотал тот, — ну кто же знал, что тебе такое выпадет, да если бы я знал... — Мне?! Да плевать, что мне выпало! Какого Леворукого ты сунул ее сюда, если знал, что с нами будет Берто! — Я уже взрослый! — немедленно возмутился Берто. — Но ему не выпала же! — не менее искренне возмутился Берлинга. — Если бы выпала, — Хулио вдруг успокоился, как всегда, так быстро, что никто не успел заметить, когда это случилось, — я бы не говорил, я бы уже убил. Аларкон вдруг нервно кашлянул, и все тут же посмотрели на него. — А я что, — он смутился от этого внимания, — просто хотел напомнить, что мы вообще-то играем. — В самом деле, хватит ломаться, Хулио, — мрачно отозвался Берлинга. — Подумаешь, накладка вышла, хотя я уверен, что я ничего такого... хм. В общем, целуй уже кого-нибудь, от тебя не убудет. — Ах да, — Хулио вдруг усмехнулся и обвел взглядом присутствующих, будто кого-то выбирая, нарочито неспешно, до тех пор, пока его взгляд не упал на Кальдмеера — и вот тут усмешка Хулио стала поистине хищной. — Адмирал цур зее, вы ведь позволите?.. Кальдмеер ошарашенно посмотрел на него и на всякий случай встал. Мысль о том, что извлеченный из мешка камень мог потребовать от марикьяре чего-то подобного, только что показалась ему забавной, но сейчас, похоже, забавным всем вокруг казался он сам. Кальдмеер оглянулся. Все смотрели на них с жадным любопытством — даже Вальдес. Особенно Вальдес. Пока он раздумывал, Хулио шагнул вперед, и когда Кальдмеер повернулся к нему, и Хулио подался навстречу, обхватил жесткими пальцами его подбородок, будто Кальдмеер собирался сбежать, и прижался губами к его губам. Очевидно, ни о каком символическом поцелуе не могло идти и речи, но и такого усердия Кальдмеер не ждал, и потому был застигнут врасплох. Губы Хулио были сухими, будто обветренными, и сначала Хулио действовал мягко, вкрадчиво, неспешно, а потом вдруг впился в его губы до боли. Его язык скользнул внутрь, и это ощущение обожгло Кальдмеера изнутри. Он целовался с мужчинами раньше, но это было так давно. Правда, он довольно долго не целовал и женщин. Не обнимал. Не прикасался к ним. В этом не было драмы, просто так уж сложилась его жизнь; и сейчас, с Хулио, он не чувствовал желания, и все же этот поцелуй, неожиданно страстный и настоящий, как будто разбудил что-то глубоко внутри. А проснувшийся голос плоти настоятельно требовал вернуть бразды правления себе. Остановить нахала. И наконец-то взять что-то самому. Кальдмеер схватил Хулио за запястье, убирая руку от своего лица, и поцеловал в ответ, сминая его губы своими. Этот поцелуй был жестким, наверняка почти болезненным, но Хулио не возражал и не пытался вернуть контроль. Напротив, его губы вдруг вздрогнули, и в этой секундной слабости и отзывчивости было что-то манящее. В этой готовности уступить его напору... Кальдмеер резко отстранился. Хулио со своей стороны сделал то же самое. Они молча смотрели друг на друга. Хулио выглядел слегка удивленным, Кальдмеер — более чем слегка. А потом Хулио резко развернулся на песке. — Продолжайте, — снисходительно разрешил он, усаживаясь на свое место. Кальдмеер тоже опустился на облюбованный им раньше камень. Марикьяре, если и были шокированы затянувшимся поцелуем в игре, которая обещала быть не настолько фривольной, реагировали на это вовсе не так, как ожидал бы сам Кальдмеер — Берто был печален, Филипп — смущен, Вальдес смотрел не на него или Хулио, а почему-то на адмирала Альмейду, а лицо Альмейды, в свою очередь, было каменно-неподвижным. В полной тишине Вальдес перевернул свой камень и провозгласил его название: «соль и винная лоза».