Якорь и сердце

Игра — через несколько ходов Кальдмеер узнал, что она называется «карантьеле» — продолжалась дальше, но уже без приключений. Берто пришлось забраться на скалу, и Создатель один знает, что еще там нужно было сделать, Альмейда нырял почти полчаса, пока не нашел на дне моря раковину подходящего размера и формы, Берлинга согласился записать на свой счет последний неоплаченный долг любого из присутствующих — счастливчиком оказался Филипп. Словом, в последующих «фишках» не было ничего вызывающего, и Кальдмеер невольно вспомнил ту странную возню вокруг Филиппа и его потерянного камня. А потом его взгляд упал на Вальдеса. Получив свой камень и назвав его вслух, он рассмеялся и добавил — как только, так сразу, и все приняли это как ответ. После этого Вальдес замолчал. Игра продолжилась, участники смеялись, толкали друг друга локтями, что-то вспоминали, и только Вальдес сидел молча, и лицо его было пугающе неподвижным. Когда Берлинга с важным видом сообщил, что все они «прошли малое испытание судьбы», Кальдмеер снова обернулся к Вальдесу, но его не было. Камень, на котором он, отыграв свой раунд, устроился, как на троне, был пуст. Кальдмеер поднялся, говоря себе, что ему не помешало бы размяться. Прогуляться по берегу. Через полчаса он наконец увидел Вальдеса, который, сменив один импровизированный трон на другой, восседал на очередном обломке скалы и задумчиво смотрел на море. Увидев Кальдмеера, он поспешно спрыгнул на песок. — Олаф! Вот уж не ожидал, что вы сюда заберетесь! Правда, это мило, что мы с вами вот так случайно здесь встретились? — Очень мило, — согласился Кальдмеер, который ради этой случайной встречи обошел остров с двух сторон, и теперь пристально вглядывался в лицо Вальдеса. Тот казался почти безмятежным, но было что-то такое в этой безмятежности, что Кальдмееру необъяснимо не нравилось. — А я тут сижу, скучаю. И вдруг вижу вас. Неужели вы тоже заскучали, Олаф? Кальдмеер тяжело вздохнул. Ну вот, как он и думал, они говорят именно об этом. Может быть, им и стоило бы говорить, ведь его поведение... да, возможно, его втравили в эту историю и вопреки его желанию, но ведь нельзя сказать, чтобы он возражал! — Ротгер, — решительно заявил Кальдмеер. — Если вы говорите о моем недавнем поведении, то я действительно сожалею, что позволил себя спровоцировать. Я действовал под влиянием момента... — О! — Вальдес моргнул. — А почему вы... вы думаете, что мне могло не понравиться то, что вы... что вы и Хулио... — он просиял. — Олаф! О чем вы только думаете! Это так неожиданно с вашей стороны, право же! И волнительно, кстати, тоже! — Забудьте, — мрачно ответил Кальдмеер, уже дважды пожалевший, что затеял этот разговор. И правда, о чем он только думал? Какое Вальдесу вообще дело до того, что он... — Нет. Я никогда этого не забуду! — провозгласил Вальдес, и Кальдмеер понял, что вот это — чистая правда. Не забудет. Тут уж впору было предаваться отчаянию. — Понятия не имею, что на меня нашло, — осторожно начал он. — Но вы выглядели так странно последний час... — ...что вы тут же решили, будто меня так ужасно огорчило беспутное поведение человека, которого я позвал жить под своей крышей? — вкрадчиво поинтересовался Вальдес. Сейчас у него были совершенно кошачьи глаза, и смотрел он нагло, радостно. — Или вы подумали о чем-то совсем другом, и заметьте, хоть вы и приписали некое беспокойство мне, но подумали-то об этом вы! — Я запутался в ваших сложных сентенциях, — честно и очень недовольно признался Кальдмеер. Вальдес расхохотался. От его мрачной задумчивости не осталось и следа, а испугавший Кальдмеера неподвижный взгляд стал жгучим, как огонь. — Вы просто очаровательны, Олаф. Знаете, что я сейчас сделаю? Я пойду и спрошу у Хулио, как вы целуетесь. Я просто обязан это выяснить, особенно теперь! — Не вздумайте, Ротгер! — Кальдмеер похолодел, представив себе этот разговор. — Хорошо, я повел себя, как идиот. Признаю. Давайте забудем о моей глупости и просто спокойно проведем остаток вечера... — Пока никто никого не убил? Ладно. Я буду сама сдержанность, обещаю, — Вальдес одним движением как-то почти незаметно перебрался поближе к Кальдмееру, — вы даже сами меня не узнаете, настолько я буду сдержан! Кальдмеер тут же подумал, что Вальдес не прав. Это не так. Он видел разного Вальдеса. Пожалуй, сдержанность пугала даже больше, чем его обычное безумие. — ...не удостоил ответом, — печально закончил Вальдес, и Кальдмеер понял, что засмотрелся на него, а вот слушать перестал. — Что? — растерянно переспросил он. — Я тут полчаса каюсь в том, что был невежлив к вам и не удостоил вас ответом, — Вальдесу явно не сиделось на месте, он спрыгнул с камня и встал перед Кальдмеером, театрально сложив руки на груди. — Торжественно вас заверяю, что нисколько не огорчился ни на счет того, что вы целовали Хулио, я бы даже приветствовал такой выбор, все бы отдал, чтобы посмотреть в замочную скважину... хм, простите... и тем более на счет того, что Хулио целовал вас. Все ведь знают, зачем он это сделал. Кальдмеер почувствовал себя персонажем какой-то безумной истории, и проваливался он в нее все глубже. — Почему мне кажется, что меня только что разыграли втемную? — уныло спросил он. Вальдес широко улыбнулся. — Есть немного, — признался он. — Но к вам это отношения не имеет, так что просто выбросьте это из головы, Олаф. Как мудро заметил на этот счет мой дорогой друг Себастьян, от вас ведь не убудет.

* * *

Вальдес уже ушел, привлеченный криками Берто и Филиппа — похоже, они звали его принять участие в какой-то игре, более веселой и менее традиционной, чем карантьеле. А Кальдмеер решил остаться — эта часть острова, спокойная и безжизненная, чем-то зацепила его. Этот странный рельеф, который делал пляж похожим на битву между сушей и морем, исковерканный всеми стихиями — острые камни, торчащие из воды, разбросанные по всему пляжу обломки темного вулканического камня, напоминающие скульптуры причудливой формы. На море опускался вечер. Кальдмеер зачарованно наблюдал за тем, как солнце окрашивается в неожиданно алый цвет, а небо вокруг него тревожно темнеет. Должно быть, это и был настоящий южный вечер. Тьма подступала быстро и неслышно, и в ранних сумерках остров... Мысль оборвалась, когда среди силуэтов странной формы вдруг появился новый, Кальдмеер прищурился — похоже, это был вице-адмирал Салина, вот только одет он был совсем иначе; на фульгиате марикьяре были в простых штанах и рубашках, а сейчас на нем был мундир с длинными полами, золочеными застежками, алой лентой через плечо. Видимо, это было что-то местное, марикьярское — Кальдмеер не помнил таких мундиров в талигойском флоте. Салина приближался, сейчас он был уже в двух шагах от Кальдмеера, но вот что странно — казалось, будто он был по-прежнему далеко, его было трудно разглядеть, стоило прищуриться, и глаза начинали слезиться, как будто от соленой воды. Его лицо виднелось смутно, то проявляясь, то исчезая в сумерках. А потом они оказались лицом к лицу. Марикьяре поднял руку, Кальдмеер, как завороженный, сделал то же самое, и почувствовал в ладони тяжесть гладкого, округлого камня, точь-в-точь такого, какие вытягивали из мешка во время карантьеле. — Это что, продолжение игры? — хотел спросить Кальдмеер, но язык его не слушался. Так бывает во сне, когда не можешь издать ни звука. А Салина уже удалялся, исчезая в море, как был, в странном мундире, с распущенными черными волосами, с алой лентой на плече. Кальдмеер чувствовал, что тонет в застывшем, как смола, горячем воздухе. Ветер стих, ни дуновения, ни одной капли вечерней прохлады, нечем дышать, еще немного, и он задохнется — здесь, на берегу. Так не должно быть... Кальдмеер впился пальцами в ворот рубахи, разрывая его, и проснулся. Он сидел на пляже, прямо на песке. Солнце еще не зашло, и вокруг было светло, а главное — не было видно и следов странного Салины, а в руке Кальдмеера, конечно же, не было никакого камня. Приснится же такое! Ему бы лучше уйти в тень, видимо, даже вечернее солнце на Марикьяре опасно для иноземцев. Кальдмеер тяжело приподнялся, опираясь ладонями на песок, и тут же отдернул руку. Он что-то нащупал в песке. Что-то твердое, округлое... отряхнув песок, он смог разглядеть свой трофей. Это был темный, овальный камень с золотистыми знаками, вытравленными на его гладкой поверхности. — Э-эй? Адмирал? Кальдмеер вздрогнул и оглянулся. В десяти шагах от него стоял Берлинга. Он был без рубашки, мокрый с головы до ног, похоже, он только что вышел из воды, и теперь удивленно смотрел на Кальдмеера. — Что с вами, адмирал цур зее? — Кальдмеер все еще был ошарашен своей находкой, что это обращение даже не царапнуло его внутри, как прежде. — У вас такое лицо, будто из моря только что вышел краб и пожал вам руку. — Знаете, — неожиданно честно ответил он, — вы сейчас можете сказать, что я спятил, но ведь вы почти угадали, — Кальдмеер разжал пальцы и уставился на странный камень, — это ведь фишка из вашей игры, так? И я не помню, чтобы кто-то вытягивал ее, но она здесь. — Вот это я понимаю, судьба решила укусить вас за хвост! — рассмеялся Берлинга. — Мы исключили вас из игры, а она все равно подкинула вам камень-жребий. Где вы его нашли? — Во сне, — задумчиво сказал Кальдмеер, — звучит безумно, но я точно уверен, что видел этот камень во сне. И мне как будто вручил его вице-адмирал Салина, хотя и выглядел он совсем иначе. Он спохватился, когда понял, что продолжает говорить это вслух. Сроду за ним не водилось такой болтливости, и меньше всего он хотел втягивать в разговор полузнакомого марикьяре. А ведь кроме них и Вальдеса... у него знакомых здесь и вовсе нет. Берлинга невозмутимо собирал мокрые волосы в хвост. — Славно же вы отмечаете с нами фульгиат, адмирал. Похоже, вы и впрямь видели хранителя острова. — Хранителя острова? — Ну, одного из четырех, — объяснение Берлинги не сделало ситуацию понятнее, и Берлинга, явно догадавшись об этом, уселся на торчащий вверх, как обрубок руки, камень. — Салина, Альмейда, Бреве и Бласко, — продолжил он, устроившись удобнее. — Четыре легендарных адмирала Марикьяры, которые развязали войну, закончили войну, выжили и помирились. — Звучит очень по-марикьярски, — слабо улыбнулся Кальдмеер. — О! — воодушевленно воскликнул Берлинга, — это и было очень по-марикьярски! Знаете, в те времена адмиралов было восемь, Марикьяра звалась Райионом, и все местные жители, абсолютно все, были пиратами. Или пиратскими женами, детьми, родственниками и бывшими заложниками, в общем, так или иначе, а они были связаны с жестоким пиратским промыслом. Тогдашнее пиратство было не чета нынешнему, поскольку грабить приходилось не беззащитные купеческие лоханки, а вооруженные до зубов корабли морисков, которые ходили, если вам угодно знать, и до сих пор ходят — по трое, маленькой смертоносной флотилией. Так что и пираты были под стать своей добыче — организованные, вымуштрованные, что твой флот. Только их было восемь, этих флотов, и восемь пиратских адмиралов, владевших Марикьярой. Вот это было время, между нашими берегами и Багровыми землями кровь лилась рекой. А потом у морисков случился какой-то то ли мор, то ли неурожай, словом, местные торгаши два года в море и носа не казали, тут бы адмиралы и затеяли резню, как вдруг на остров заявился странный гость — Чезаре Марикьяре. Вы его, конечно, знаете как Адриана Святого, и видимо, святости в нем было хоть отбавляй, так что он не только не сложил тут голову, но и оставил после себя немало странных мыслей в чужих головах, а жителей острова не так-то просто научить новым трюкам. Еще два года после его отъезда Райион не мог оправиться, а под конец второго года один из адмиралов, который был особенно дружен с Чезаре, решил, что жизнь на Райионе нужно менять по новому уставу, и затеял сбросить власть морских адмиралов, чтобы подчинить весь остров одному закону. Своему, естественно. Его звали Фернандо Салина. А главным его врагом был адмирал, который держал самый большой и сильный флот — Игнасио Альмейда. Салина обманом заманил его к себе и взял в плен, и ух, какая же началась война, на острове за двести лет до того и никогда после не было такой резни, как в эти двенадцать дней! — Это не слишком похоже на историю хранителей острова, — осторожно заметил Кальдмеер. — Но как я вижу, Салине все-таки удалось одержать верх? — Да нет, — Берлинга пожал плечами, — его довольно быстро одолели, и теперь уже пленником оказался он сам, а чтобы стороны снова не поменялись местами, его для надежности еще и ослепили, впрочем, тогда на острове и не такое творилось. — Значит, власть досталась Альмейде? — О, это самая странная часть истории, но нет. Он вдруг выступил против остальных морских адмиралов, и его флот блокировал подступы к острову, пока не вернулся последний, седьмой — Бласко, он участия в конфликте не принимал, но сходу согласился, что власть на троих делится лучше, чем на восьмерых или даже шестерых. Так Марикьяру поделили на сушу и море, но теперь уже поровну, и главным пиратским адмиралом стал Бласко, а хозяином суши остался Салина. Должно быть, слепота не помешала ему держать остров стальной рукой, поскольку с тех пор против его власти никто не возражал, ни на суше, ни на море. Более того, когда Бласко ушел на покой, его место занял новый адмирал с другой фамилией, зато Салина смог передать власть над островом своим сыновьям. — А как же адмирал Альмейда? — Официальная история Марикьяры точных деталей не сохранила, но одно известно наверняка — с тех пор он почему-то ни разу не вышел в море, — Берлинга снова пожал плечами, — но что случилось тогда, и что было потом, и как он прожил свои дни — все это осталось тайной. Хотя байки, конечно, ходят всякие. — Значит, Альмейда, Салина и Бласко, — задумчиво произнес Кальдмеер. — А что же четвертый? — А, это было уже потом, когда Марикьяра стала полностью единой, но это уже другая история, — Берлинга потянулся всем телом и зевнул, — но вы-то его все равно не видели. — Значит, хранители Марикьяры... — Головорезы и пираты, получившие власть в огне братоубийственной войны? — фыркнул Берлинга. — Мы, конечно, чтим свои корни и лелеем традиции, особенно самые кровавые, чему и вы, уж простите меня, адмирал, были свидетелем, но не до такой же степени! Это просто четыре легендарных адмирала Марикьяры, а легенды, знаете ли, бывают всякие. К тому же, наши покойники крепко спят на дне морском, а не бродят по вечерам вдоль моря и не пугают иностранцев. Если вы кого и видели сегодня, то это фульгу, они почему-то очень любят принимать облик Кровавых адмиралов. — Фульгу? — Кальдмеер изумленно уставился на Берлингу, тот, напротив, был абсолютно безмятежен. — Фульги и есть хранители нашего острова, — с таким видом, будто это было нечто само собой разумеющееся, пояснил марикьяре. — В честь кого, как вы думаете, мы устраиваем этот праздник каждый год? — Честно говоря, — Кальдмеер все еще выглядел обескураженным, — фульги казались мне существами скорее мифическими... — Человек, который столько времени провел под одной крышей с Вальдесом, должен был уже пересмотреть свои взгляды на понятие мифического. Вы на редкость упрямы, адмирал цур зее. Впрочем, если вы и впрямь увидели фульгу, вам стоило бы поговорить об этом с Хулио Салиной, — Берлинга оглянулся и просиял, — и кстати, а вот и он... Хулио, наш заграничный гость, похоже, видел фульгу! Хулио в этом разбирается, если речь уж зашла о фульгах, он именно тот, кто вам нужен. Последнее, что Кальдмееру сейчас было нужно — это беседа с еще одним марикьяре, тем более с таким, как Салина, а первое, что он должен был сделать — это выбросить проклятый камень обратно в море, ни у кого ни о чем не спрашивая. Но было уже поздно — Берлинга удалялся к воде, беззаботно напевая что-то себе под нос, а Хулио стоял прямо перед ним, и смотрел на него с каким-то странным интересом. — Говорят, вы разбираетесь в местных видениях и фульгах, господин Салина, — вежливо начал светскую беседу Кальдмеер. — А, это да, — Хулио потянулся всем телом, с таким явным наслаждением, что Кальдмеер даже позавидовал ему — нескоро он сможет сделать так же. Если сможет вообще. Что свалит его раньше — недавние травмы или подстерегающая его старость? — Да, я дам вам совет, адмирал. Никому больше не рассказывайте об этом. Если вы видели фульгу, то ее дары и пророчества предназначены только для ваших ушей, а если просто перегрелись на солнце — то об этом тем более стоит промолчать. Этот холодный прием нисколько не смутил Кальдмеера. Хулио сказал больше слов, чем за все время игры, если не считать скандала из-за жребия. Похоже, было в этой теме что-то такое, что развязало язык марикьярскому адмиралу, и пусть это ребячество, Кальдмеер немедленно захотел проверить свою догадку. — Никогда не слышал о том, что фульги пророчат, — небрежно заметил он. — Все астеры так или иначе связаны со знаками судьбы, но в пророчества фульг верят только на Фульгиате. Или на Марикьяре, как вам будет удобнее. — Что ж, тогда это странно, ведь ваши сухопутные соотечественники, особенно те, что придерживаются старых традиций — те еще фаталисты. — Да, старая добрая Гальтара верит в судьбу, как вы в Создателя. Я бы даже сказал — верует. По старым канонам, есть судьба предписанная, а есть неписанная, и вторая в руках человека, а первая непреодолима. Карантьеле перебрасывает мостик между двумя судьбами, позволяя с наименьшими потерями пережить то, что неизбежно должно случиться. Гальтарцы испытывают суеверный трепет перед судьбой, марикьяре — прожженные авантюристы. Поэтому мы с судьбой играем в кости. — Я удивлен скорее тому, что в этой вашей игре есть такие... фишки, — Кальдмеер задумался, подбирая подходящее слово. — Особенно если учесть, что игра для моряков, а следовательно — для мужчин. Хулио фыркнул. Кальдмеер даже оглянулся через плечо, чтобы проверить, не ошибся ли он с собеседником, но нет, рядом с ним стоял все тот же Хулио, так что фыркал, определенно, он. — Это сейчас карантьеле — просто игра, и так повелось с тех пор, как мы изъяли из круга все камни, которые испытывали нас на стойкость. А раньше там были не только поцелуи, уж будьте спокойны на этот счет. Были камни жребия, которые требовали опасных дел, рискованных признаний, а были такие, которые требовали отринуть ложный стыд и показать фульгам истинную страсть, — лицо Хулио сейчас казалось спокойно-мечтательным, как будто он вовсе не возражал против подобных экзаменов. — Суть карантьеле — отдаться судьбе и с честью выдержать то испытание, которое тебе выпадет. Это малая жертва. Принеся ее, ты покупаешь у судьбы шанс избежать большой. Привлечь удачу или избежать неудачи... как по мне, второе стоит дороже. — А что, если кто-то откажется выполнить жребий? — поинтересовался Кальдмеер. — Год неудач, — Хулио небрежно пожал плечами, — и на моей памяти таких случаев не было. Впрочем, нынче жребии уже не те, но пять лет назад купцы из Торгового флота собрали карантьеле, а один из них возьми да и умри прямо в разгар игры. — И что же, они отказались выходить в море? — Они, может, и не отказались бы, да только моряки не хотели делить чужую неудачу. Отдали резервные корабли в аренду торговцам из Фельпа, поделили барыши, в накладе никто не остался, а жены моряков, я думаю, устроили фульгам щедрое пожертвование за такой подарок — годовой отпуск, это не шутка. — Но ведь покойник, строго говоря, не отказался проходить испытания. Что за игра, в которой даже смерть не в счет? — Жребий не перебрасывают. Из круга не выходят, — лаконично отозвался Хулио. — Правила не меняют, — и тут же нарушил патетический момент недоброй усмешкой: — Но того, кто подбросил мне гранат и розу, я найду и шкуру с него спущу. — Не понимаю, — покачал головой Кальдмеер. — То вы под страхом смерти не можете прервать игру или отказаться от испытания, а то — мошенничаете в ней же? — Это допустимо, если подбросить камень не себе, а другому, особенно в малом испытании, которое скорее церемония, чем настоящая жертва. Ну и для того, кто взял мой камень, не зная его, это — честный жребий. К тому же, — лицо Хулио расслабилось, теперь он смотрел на бывшего адмирала с мрачным весельем в глазах, — вы недооцениваете моих соотечественников. Играть с судьбой — это наша национальная традиция. Иначе и карантьеле бы не было. Кальдмеер посмотрел на море. По темной, ровной, как стекло, водной глади растекалось алое пятно заката. Он никогда еще не видел, чтобы вечер на море был таким спокойным и таким зловещим. — Боюсь, мне, человеку севера, сложно понять ваши традиции, но вот что я точно никогда не смогу сделать — так это расшифровать знаки, которые вы используете в своих играх с судьбой, — Кальдмеер протянул Хулио отполированную морем «фишку», знак якоря и россыпь странных букв мелькнула в закатном свете. — Мне кажется, этот камень никто не вытянул. Я нашел его на пляже. — Якорь и сердце, — Хулио камень не взял, но смотрел на него пристально, не отводя взгляд, — в обычной игре его не используют. Такие камни вытягивают, когда задают морю вопрос, и хотят получить на него точный ответ. — И что может означать такой ответ? — Вытянувший якорь и сердце пропускает ход. Остается на берегу. — Надолго? — На сезон. На год. На пять лет. До скончания своих дней, — Хулио пожал плечами. — Зависит от того, о чем был вопрос, и кто получил ответ. Кальдмеер зябко поежился — его как будто догнал и неласково пощекотал лопатки пронизывающий ветер с севера. — Это не слишком ли суровый жребий для моряка? Хулио повернулся к морю, подставив лицо последним лучам солнца. В алых отблесках заката он странно походил на своего двойника, исчезающего в море. Если он вообще существовал, этот двойник, который мог оставить, а мог и не оставлять ему камень жребия. — Есть время держаться большой воды и время держаться дна, — Хулио говорил монотонно, нараспев, явно цитируя какой-то текст. — Если волна предала тебя, не противься судьбе, иди на дно, оставайся на дне. Одним судьба — быть кораблем на гребне волны, другим — быть ему якорем. Солнце опускалось в воду, из алого оно стало вдруг тускло-оранжевым, как корка сухого апельсина. Когда догорели последние сполохи, осели оранжевыми пыльными искрами в черную воду, а на небе воцарилась бледная красавица-луна, марикьяре собрались возвращаться на берег. Полусонные, зевая и поправляя одежду на ходу, они обступили лодки, занимая в них места без разбора. Берто и Филипп собирали припасы и забытые вещи, Берлинга сыпал песок, казавшийся бледно-розовым в свете луны, на тлеющие угли костра. Вальдес помог Кальдмееру забраться в лодку, но сам сел рядом с Альмейдой, который в этот раз сам взялся за весла. Лодка скользила по спокойному морю, как огромная водомерка, Вальдес что-то тихо рассказывал адмиралу, а тот молча кивал, легко орудуя длинными веслами. Глядя на них, Кальдмеер понял, что во всем этом было не так. Будто фрагмент мозаики встал на место... вернее, нет, все было наоборот: что-то важное выпало, и тщательно собранная им картина мира рассыпалась на куски. Кальдмееру стало холодно, а минуту спустя жарко, будто на этом южном острове он подхватил быструю и жестокую северную простуду.