Якорь и сердце

Когда он открыл глаза, за окном был белый день, солнечный свет пробивался сквозь опущенные шторы, окрашивая пол и стены во все оттенки охры и кармина. Поднять голову с первого раза ему не удалось, все тело казалось тяжелым, непослушным. Похоже, он все-таки умудрился заболеть, и где — на Марикьяре! Вот уж воистину, настоящий северянин пройдет Полуночное море до самых льдов, и простудится в теплом доме от неплотно закрытых ставен. И сколько времени он уже вот так провалялся? — Три дня. Кальдмеер вздрогнул. Нет, он, конечно, за последнее время всеми силами пытался стать ближе к Создателю, как сказал бы их флотский капеллан, но не до такой степени, чтобы рассчитывать на ответ свыше. А вот для ответа сбоку в самый раз. Именно там, справа от его постели, в опасно поскрипывающем кресле устроился вице-адмирал Ротгер Вальдес. Обнаружив, что на него смотрят, Вальдес весь подобрался и сделал то, чего за ним раньше не водилось — смутился. Должно быть, у меня все еще жар, сказал себе Кальдмеер и закрыл глаза. Мне это, должно быть, снится. — У вас просто было очень удивленное лицо, — будто оправдываясь, объяснил Вальдес, который никак не хотел перестать ему сниться. — Вот я и подумал, вы пытаетесь понять, сколько времени вы проспали. Три дня. Но вы не думайте, я не все время здесь сидел. И вовсе даже не смотрел, как вы спите. Просто местный лекарь обещал, что вы вот-вот проснетесь, вот я и... Кальдмеер тяжело вздохнул и открыл глаза. Ротгер Вальдес был на редкость навязчивым сновидением. — Три дня, — хрипло выдавил он. — Быть того не может. — Вы отравились, — радостно внес полную ясность Вальдес, и тут же спохватился и зачастил: — То есть это не мы вас... то есть, не они, я-то уж точно не причем... то есть, лекарь сказал, вы схватили что-то ядовитое, поцарапались — и вот, готово дело. Не стоит подбирать незнакомые вещи на берегу, Олаф. Вы на юге. Местные яды настолько коварны и надежны, что даже длительное купание в море им порой не вредит. Нам всем повезло, что это была всего лишь небольшая царапина. Мне было бы очень огорчительно проделать весь этот путь и потерять вас на Марикьяре. — Да, я помню, — устало отозвался Кальдмеер. — Я ваш особо ценный сувенир. Вальдес замер. Его лицо снова изменилось с невиданной ранее скоростью — теперь он выглядел так, будто Кальдмеер причинил ему настоящую боль. Что с ним стало за эти несколько дней? С Ротгером Вальдесом, который не выдавал своих чувств никогда и никому, ни лицом, ни голосом? Его что, тоже чем-нибудь отравили? — Простите, Ротгер. В нашем недавнем споре... я далеко не во всем был прав. А вы далеко не во всем были не правы. Я действительно на какой-то момент... Что — захотел оказаться с Вальдесом в одной лодке? И, видимо, уплыть на ней прямо в закат. Два обездоленных бывших адмирала, которые плачутся друг другу на жизнь и делятся воспоминаниями о славном боевом прошлом. Что за жалкое, должно быть, было бы зрелище! — Ох, заткнитесь уже, — выпалил Вальдес, и Кальдмеер мигом забыл, о чем он только что думал. — Это я собирался перед вами извиняться, так что извольте мне не мешать! — Не буду, — пообещал Кальдмеер и даже попытался устроиться удобнее на мятой постели, чтобы возыметь подобающий важному поводу вид. — Нет, не надейтесь, за ваше спасение я извиняться не буду, — мрачно сообщил ему Вальдес. — Да, я вас спас. Да, я пожертвовал их морю и кэцхен, потому что чем-то же нужно платить, когда требуешь от них так много. И я не жалею, потому что они были моими врагами, и моя марикьярская и бергерская половины солидарны в том, как нужно поступать с врагами. А что касается вас, то я не спрашивал вашего бесценного мнения насчет того, хотите ли вы быть спасенным мною. Можете злиться. Можете считать себя моим пленником. Но извольте не вести себя так, будто тяжесть моих грехов ложится и на ваши плечи. Что мое — то мое, и даже не думайте, что в какой-то лучшей версии этого мира вы могли бы меня остановить! Кальдмеер выслушал его молча. Слова Вальдеса задевали что-то глубоко внутри, но не отзывались болью. По крайней мере, сейчас он действительно говорит откровенно, не прячась за своими колкостями и странными шутками. Вот разве что это... «Я пожертвовал их морю и кэцхен, потому что чем-то же нужно платить, когда требуешь от них так много». Могло ли это и в самом деле быть так? Могла ли эта жертва быть необходимой? Или он сам пытается найти объяснение поступкам Вальдеса, потому что он отчаянно хочет понять этого странного человека? — Но мне не стоило привозить вас сюда, на Марикьяру, приводить вас на фульгиат и ничего вам не объяснять, потому что это нечестно, — после недолгого молчания Вальдес заговорил снова. — Вас действительно разыграли втемную, Олаф. Но это все случилось из-за меня. Потому что я не считаю вас пленником... или сувениром... вы человек, и поступать с вами нужно было, как с человеком, которого я уважаю. И мне жаль, что я не так поступил, — Вальдес выпрямил спину и положил руки на колени, как послушный кадет. — Извините меня, Олаф. — И почему же вы не так поступили? — поинтересовался Кальдмеер, когда понял, что на этом порыв красноречия и искренности в Вальдесе иссяк, как старый пересохший ручей. Вальдес сник окончательно. — Это не так-то просто объяснить, знаете ли, — недовольно отозвался он, отвел взгляд, а потом продолжил, — ну я не могу просто так вам исповедаться, вы не священник, а я не эсператист, в конце концов. Спрашивайте уже, если хотите что-то узнать! Кальдмеер мог бы напомнить Вальдесу, что именно он собирался каяться и извиняться — но так до сих пор и не объяснил, за что. Но было в этом обиженном и смущенном Вальдесе что-то такое, что так и толкало его продолжить этот разговор. Видел бы кто их сейчас. Ледяной и Бешеный. Ну конечно. — Кто на самом деле пригласил меня на этот ваш морской праздник? — неожиданно спросил он. — Я уже понял, что это были не вы, Ротгер. — Хулио, — неохотно признался Вальдес. — И думаю, не ради моего северного очарования? — Понятия не имею, зачем он это сделал. Но кое-какие причины у него, конечно, были... только чтобы понять их, нужно быть таким, как он, благодарю покорно, я предпочитаю безумие другого сорта. — Но думаю, вы знаете, в чем тут дело. Вальдес отвернулся и уставился на пыльные пестрые занавески, за которыми сияло солнце. — Это давняя история. Помните, вы спрашивали, как мне удалось выкрутиться на этот раз? Почему адмирал Альмейда не выгнал меня в шею? Кальдмеер не помнил, чтобы задавал такой вопрос, но все равно кивнул, чтобы подтолкнуть Вальдеса, и тот продолжил. — В общем, я знал, что он уж точно меня не выгонит. Я один раз что-то такое уже сделал... не совсем по правилам. С большим риском для всех. В чужих водах. Почти как сейчас, только тогда это была не моя идея... — Вальдес снова замолчал. — И не моя тайна, но раз уж вы каким-то боком в этом всем замешаны... Меня попросили спасти кое-кого. И я помог. Я спас. Тогда я заключил эту сделку впервые. Ладонь Кальдмеера, которая — теперь он это чувствовал — была крепко забинтована, вдруг тревожно заныла. Он понятия не имел, о чем говорит Вальдес, и в то же время... он понимал, что это значит. На мгновение он как будто увидел это чужими глазами — море, мачты, стонущие на ветру паруса, чей-то надрывный крик и летящие над водой белые тени, невидимые никому, кроме одного-единственного человека на борту. Тени, которые влекут корабль за собой, презрев волны, ветер и все законы этого мира. Я пожертвовал их морю и кэцхен, потому что чем-то же нужно платить, когда требуешь от них так много. А какова была цена его спасения? — ...Только все это не слишком хорошо закончилось, — мрачно добавил Вальдес. — Потому что думать нужно, кого спасаешь! Некоторые просто не могут смириться с тем, что... Вальдес замолчал и посмотрел на Кальдмеера почти испуганно. Но тот думал совсем о другом. — Мне кажется, я догадываюсь, кого вы спасли. И по чьей просьбе. На редкость изощренный способ загнать ситуацию в глухой угол. — Я знал, что вы поймете! — Повязать одного личным долгом перед вами, а второго сделать не должником, а скорее даже залогом, без возможности оплатить этот долг, и вынудить вечно считать, что своей жизнью он обязан сразу двум людям, которые обстряпали эту сделку за его спиной. Не всем легко такое пережить. Некоторым — и вовсе невозможно. — А нет, показалось, — мрачно отозвался Вальдес. — Поняли, но не меня. — Я даже не пытаюсь понять вас, Ротгер. Вы непостижимый человек. Но вам это, наверное, уже говорили. Кальдмеер улыбался, и Вальдес, не выдержав, улыбнулся в ответ. — В общем, когда он мне сказал насчет посольства, я решил — может, теперь мы все будем в расчете. Но похоже, до этого еще далеко. Когда они уже наконец разберутся друг с другом, это уже смешно — вы видели этот финт с камнем на празднике? А... ну да, вы же в нем некоторым образом почувствовали, — Вальдес тяжело вздохнул, — зря Берто это затеял. Хулио терпеть не может, когда его толкают в спину. Из чистой вредности сделает наоборот. Но Кальдмеер уже не слушал его, вырвав из длинной тирады всего несколько по-настоящему важных слов. — Насчет посольства? — переспросил он. Вальдес кивнул. — Ходят упорные слухи о том, что Талиг в лице герцога Ноймаринен и Дриксен в лице регента Фридриха собираются заключить временное мирное соглашение. Посольство уже выехало в Хексберг. Должно быть, сейчас они уже там. Нет, за своего адъютанта можете не переживать, его семья на фоне некоторых неудачных решений новоявленного правителя сейчас сильнее, чем когда-либо. Но вот вами для лучшего взаимопонимания сторон пожертвовали бы точно. Хорошо, что некоторые у нас на флоте происходят из семьи, уютно устроившейся между Алвами и Ноймариненами. Я даже не уверен, что альмиранте знает. Но он не возражал, когда я напросился с ними на юг. — Так вы поэтому отправились на Марикьяру? — спокойно уточнил Кальдмеер. — Чтобы отсрочить неизбежное? Вальдес довольно улыбнулся. — Вы плохо обо мне думаете, Олаф, отсрочки — это не мой выбор. Когда вы окончательно поправитесь, я вам устрою настоящую экскурсию по Марикьяре. Это удивительный остров. Вы когда-нибудь слышали о легендарных адмиралах? — Да, — кивнул Олаф, исключительно для того, чтобы полюбоваться изумленным лицом Вальдеса. — Альмейда, Салина, Бреве и Бласко. Мне рассказывали. — Узнаю, кто меня опередил — убью, — возмутился Вальдес. — Но вам же хуже, ведь я рассказал бы эту историю лучше! Марикьярские истории о любви — это мой конек! О любви? Ничего похожего на любовь в этой истории он не заметил, но если бы он задал хоть один вопрос, Вальдеса было бы не остановить, а у них еще осталась одна важная тема для обсуждения. — Я все равно не понимаю, какое отношение эта история имеет к нынешним событиям. — А это потому, что вы слушали неподходящего рассказчика. Он ведь сказал, что Марикьяра была пиратской вотчиной? Еще в те времена, когда она называлась Райионом? — Что-то такое я припоминаю, — согласился Кальдмеер. — Когда три адмирала захватили власть за семерых, а потом поделили вообще на двоих, а потом со временем пришли к единовластию с оговорками, они забыли сделать кое-что важное — отменить пиратский статус острова. — Вы хотите сказать, что признанная всеми часть Талига и герцогства Кэналлоа... — ...и официальная база талигойского флота, Марикьяра, как и триста лет назад, не выдает людей, которые находятся на острове, если только они не совершат преступления против ее законов. Законы других стран, как и национальность приезжих, Марикьярой в расчет не принимаются. Когда-то это было просто: если выжил на острове, то ты свой. Поздравляю вас, Олаф. Вы выжили на острове. Добро пожаловать на Райион. Вальдес с торжественным видом поднялся с кресла, и Кальдмеер понял, что финал разговора был придуман заранее, и сейчас Вальдес крайне доволен тем, что все закончилось по его сценарию. Ох, Ротгер. Ну что за ребячество? Вальдес уже стоял в дверях, когда Кальдмеер решился окликнуть его снова. — Ротгер. — Да? Вам что-нибудь нужно? Я отпустил слуг, но могу принести что угодно сам. Только скажите! — Ротгер, вы говорили, что за все это приходится платить. И что-то подсказывает мне, что речь не только о жизнях других людей. Или я не прав. — А, это, — Вальдес фыркнул, — когда-то мне говорили, что чем чаще ты используешь силу, которая тебе дана, тем больше человеческого ты ей отдаешь. Дескать, однажды придется выбирать между их объятиями и человеческим сердцем. Как будто они забирают часть, снова и снова, пока ничего не останется. Но я не слишком беспокоюсь на этот счет, — Вальдес похлопал себя по груди, — особенно в такие дни, как сейчас. То, чего нет, и болеть не может, верно?

* * *

Оставшись в одиночестве, Кальдмеер понял, что выспался на неделю вперед. Но и на то, чтобы встать с постели, сил пока не хватало. Он попытался сесть на постели — на прикроватном столике он оставил книгу... нет, не Эсператию, сейчас он не был настроен на диалог с высшими силами. Хватит с него и диалога с непознанными тайнами Хексберг и Марикьяры. Но у него была еще какая-то непрочитанная книга из библиотеки Вальдеса. О навигации в южных морях. Книга была там же, где он ее оставил, а рядом — какая-то россыпь мелких вещей, похоже, из его карманов. Он нахмурился, наклонился, чтобы рассмотреть их получше; нет, он не ошибся. Камень действительно был здесь. Кальдмеер осторожно коснулся темной поверхности. Камень был таким же, каким запомнился ему: гладким, будто отполированным. Знаки были выдавлены в нем, но края их давно стерлись, оставив от прежних завитков лишь очертания. На всем камне не было ничего выступающего, и уж тем более — не было в нем ни одного острого края. Кальдмеер поднял камень и сжал в ладони, ощутив слабую, тупую боль под повязкой. И что же ты такое? Судьба? Или просто безумное стечение обстоятельств? За окном надрывно вскрикнула чайка, и, словно вторя ей, засмеялась девушка, выкрикивая на местном наречии какие-то слова — не понять, ругается она или объясняется в любви, слишком уж много в ее голосе было страсти. Так же, как и во всем этом острове — любит он или ненавидит, заботится или гонит прочь, с первого взгляда и не скажешь. Марикьяра дважды почти убила его, и дважды спасла ему жизнь. Камень в руке вдруг стал слишком тяжелым для него, но Кальдмеер не разжал пальцы. Я помню, сказал он себе, хотя на самом деле говорил ему. Дважды. Я не забыл. Когда ноющая боль начала затихать, отступать, Кальдмеер осторожно положил камень на столик возле кровати, будто ожидая, что тот исчезнет в клубах дыма. Но чуда не произошло, камень-жребий остался на месте. Тускло поблескивали линии и завитки, складываясь в едва узнаваемый рисунок якоря. Странные буквы окружали его, смыкались вокруг него — теперь Кальдмеер видел это точно — в форме сердца. Если волна предала тебя, не противься судьбе, иди на дно, оставайся на дне. Одним судьба — быть кораблем на гребне волны, другим — быть ему якорем.