Черное сердце

      — Дерись со мной, слабак! Ты не можешь быть его сыном! Не можешь быть кровью того, кто победил меня! Мальчишка всё получал удар за ударом деревянной палкой, которой размахивал высокий эльф. Это, должно быть, очередная попытка стать тем самым «воином», о котором постоянно говорит Равин. Тренировочный бой больше напоминал избиение. Хлещущие звуки не прекращались, затерявшийся где-то между ними голосок не молил о пощаде. Руки Авеля покрывались новыми синяками и кровоподтёками поверх старых. Он не мог больше уклоняться: всё кружилось и плыло перед его глазами. Скрючившиеся пальцы выронили деревянный «меч». Чужая палка грубо заехала по носу парнишке — потекла алая струйка крови. О нет, это что, слёзы? Авель вновь не сдержался. На краю глаз начали болезненно выступать капли, как еще одна порция соли на рану. Он знал, как бесит Равина его плач, его голос, его вечные жалобы. И отчётливо понимал, что последует за этим.       — Блять, ты серьезно?! Уже плачешь?! — всего на секунду остановилась замахнувшаяся рука эльфа, прежде чем обрушиться с удвоенной силой. Белобрысый больше не мог сопротивляться. Он и так долго продержался: гораздо дольше, чем обычно. В затуманенном сознании задержалась мысль о том, что он заслужил похвалу, всё ещё наивно считая, будто её возможно заслужить у такого придурка. Близился обморок. Восьмилетний ребёнок слишком хорошо знал, каково это — терять сознание. Ноги Авеля подкосились под последним ударом Равина. Мальчик обессилено выставил вперёд руки, теперь походившие на одну большую гематому. Они не защитили его лицо при падении — он знатно приложился головой об упавшую ранее палку. Но даже так он продолжал лить слёзы на и без того сырую землю, жалобно скуля, но очень тихо. Равин был рядом.       — Только погляди на себя! Валяешься здесь, весь в грязи, скорчился в мелкий паршивый комок. Ничтожество! С меня на сегодня достаточно. Уже тошнит от тебя, жалкое уёбище. Эльф сплюнул, но не на Авеля. Скорее промахнулся, чем проявил хотя бы самую толику сожаления к человеческому детёнышу. Хотя для эльфа не было никакой разницы, сколько там лет от роду этому скоропортящемуся мясу — восемь или восемьдесят, — всё равно слишком краткий миг, по сравнению с нормальными расами. Чужая, небрежно брошенная палка упала прямо на светло-русую головушку Авеля, отчего он вздрогнул и попытался исчезнуть, сжавшись ещё сильнее. Хлюпающие шаги отдалялись, но тельце продолжало лежать, слившись с холодным месивом из грязного снега и комьев земли. Он выжидал, когда его мучитель скроется за горизонтом. Наступило самое ненавистное мальчику время года. Промозглая весна. Как и тогда, она была такой же противной и очень-очень грязной… Тут и там, среди пожухлой бурой травы, лежали остатки посеревшего снега. От земли несло прелостью и духотой. Оттепель. Единственная радость была в том, что схваченные льдом реки быстро оттаяли и вновь наполнились чёрной водой. Теперь минут покоя в несчастной жизни Авеля станет больше. У неспешной серой реки на заросшем берегу восседала вытянутая фигура. Авель неспешно приближался к ссутулившемуся силуэту, облачённому в потёртое бесцветное тряпьё. На знакомой сутулой спине были раскиданы чёрные сальные патлы. Самые длинные пряди доходили почти до пояса. Через слипшиеся космы с одной стороны пробивалось длинное острое ухо, а с другой — его огрызок. Услышав тихие шаги, фигура, ранее совершенно неподвижная, шевельнулась. Равин без особого интереса глянул через плечо, скривил в презрении губу, рассечённую шрамом, и вернулся к своему медитативному занятию. Рыбалке. Эльф очень любил рыбалку, и тупой ребенок должен был усвоить, что эльф ненавидит, когда к нему вот так подкрадываются во время неё. Он всегда рыбачил только один. Авель успел умыться в ледяной речке, холод помог остановить кровь и успокоить воспаленные ссадины, принося долгожданное облегчение. Шмыгая носом и вытирая показавшиеся сопли, он подошёл к раздражённому Равину, благоразумно держась на расстоянии нескольких шагов. Его ноги были напряжены, готовые ринуться прочь.       — Зачем ты здесь? — тяжело вздохнув, спросил темноволосый, не отрываясь от занятия. Поджимая розовые губы, Авель молчал и ощущал, что был готов снова глупо разреветься. Он выпучил бледно-зеленые глаза с водянистыми бликами и принялся таращиться ими на Равина, не понимая собственных чувств. Зачем же Авель здесь? А зачем Равин? Ведь эльф сам каждый день задавался этим вопросом вслух вот уже год. Мальчику же некуда было больше идти, некуда возвращаться. У него больше никого не осталось. Однажды он даже подумал, знакомо ли эльфу это обессиливающее чувство? А ненавидел ли Авель этого ублюдка? Абсолютно! Но весь остальной мир ненавидел Авеля. И только Равин не пытался окончательно его убить, по крайней мере, ему ничего не мешало сделать это уже сто тысяч раз. Однако старый эльф постоянно твердил о каком-то «воине», которым Авель должен… нет, просто обязан стать. На самом деле, они оба знали этого воина.       — Скажи… Ты ненавидишь папу? Они почти никогда не разговаривали друг с другом. За целый год слов наберётся на неделю или того меньше, а если убрать ворчания и оскорбления — и того скуднее.       — Ещё бы, — подпрыгнули плечи Равина от хриплого смешка, больше похожего на внезапное защемление нерва. Эльф ненадолго задумался, а потом вдруг отбросил удочку в сторону, встал с камня и развернулся к парнишке, задирая рукав рубахи и оголяя то, на что Авелю всегда было страшно смотреть.       — Это он отхуячил мне руку! — ухмыльнулся мужчина, но ребёнок уже отвёл взгляд. Еще одной чертой, о которой стоило упомянуть… самой яркой и значительной — более значительной, чем вольный эльф, засевший в человеческом королевстве, — была его правая рука. Единственная рука Равина. Левая же была отсечена по самое плечо.       — Что?.. Он? — зажмурился мальчик, стараясь никоим образом не глядеть на «то самое». Авель даже и не предполагал, что именно его отец сделал такое с Равином! Он искренне верил, что эльф всегда был таким и его безрукость будто бы была такой же врождённой, как злоба и жестокость.       — Нет уж, смотри! Это сделал он, — эльф подошёл ближе, тыча обрубком в лицо мальцу. — Как, ты ещё думал, он победил меня?       — П-потому чт-что ты был б-без руки? — нервно пролепетал Авель, приоткрывая сначала один глаз, а затем второй. Сейчас на месте когда-то отрубленной руки красовался только безобразный шрам, стянутый бугристой кожей, но мальчишке не потому не хотелось смотреть. Каждый раз, стоило даже на долю секунды поймать взглядом то, что обычно Равин прячет под одеждой, по телу тут же ребёнка пробегал холодок и ощущалась фантомная боль, как если бы ему самому отсекли конечность. Его бурная детская фантазия помогала представлять в самых ярких подробностях эти нечеловеческие мучения. Даже если представлять совсем не хотелось, мысли сами собой возвращались к жуткой картине.       — Это произошло уже после встречи с ним, — задумчиво произнёс мужчина, и его вечно хмурый лоб на миг расправил борозды. — Но я успел выдрать ему глаз! Королю! Ха! Чёрт, какая же славная была мясорубка. Да… После этого я и стал «правой рукой» Его Величества. Темноволосый выглядел довольным своей шуткой, а вроде бы и нет. Трудно сказать, когда основное выражение его лица — звериный оскал и убийственный взгляд. И этой мимикой можно было охарактеризовать вообще всё… От радости до помешательства или гнева. Эльф выжидающе смотрел на парнишку, но тот, как обычно, растерялся от одного только взгляда и начал потирать потные ладони, бормоча что-то себе под нос и не зная, как ответить.       — Ты не можешь этого помнить, — хмыкнул Равин, пояснив, — твоей матери тогда даже на горизонте не было.       — Почему ты не рассказывал об этом раньше? — округлил по-детски большие глаза Авель.       — Тебе-то? Ха! Мне похер на тебя, — пожал плечами тот, потянулся, разминая спину, и сел в прежнюю позу безмятежного рыбака.       — И отец ничего не говорил о тебе… — продолжало напирать любопытное дитя. За своё любопытство можно было и получить. Авель дёрнулся, прикрываясь израненными руками, когда сутулый резко повернул голову и вцепился в него взглядом чёрных глаз. Эльф сузил их и нехотя ответил:       — Он вообще не упоминал обо мне лишний раз. Слава всегда шла впереди меня самого, и без того усложняя жизнь Ксандру. Поверь, ни один нормальный правитель в здравом уме не взял бы на службу… кого-то с моей репутацией, — мужчина дёрнулся в практически беззвучном смехе. Эльф гордился тем, о чём другие бы разумно умолчали.       — Цепной пёс на привязи… — осенило принца.       — Что ты, блять, сказал… — тихим, леденящим душу шепотом начал Равин.       — Я-я не знаю!.. Я уже где-то слышал эту фразу! Вот и всё! Почему-то вспомнил… — сбивчиво принялся оправдываться тот, торопясь остудить чужую вспышку гнева и отступая назад. — Э-э-э… Я лучше пойду, принесу тебе корзинку для рыбы! Если Равин не кричал, а говорил или вовсе шептал, то жди худшего.       — Ведро мне надо, идиот, — фыркнул он, успокоившись. Услышав, как торопливые короткие ножки унесли своего несуразного владельца подальше от рыбака, оный тяжело вздохнул. Он приблизился к водной глади и принялся глядеть на знакомое отражение. Его тусклые чёрные глаза можно было бы спутать с двумя речными камешками, лежащими на дне, а волосы — со спутанными водорослями, и только бледная кожа позволяла вычленить эльфа из общей картины природы. Лицо было самой живой частью. Покрытое множеством шрамов: больших и мелких, прямых и кривых, уродливых и уродливых. Это лицо воина, не знавшего иной жизни, кроме той, полной сражений и войны, которую он сам себе придумал. Или это лик кого-то другого? Иногда Равин видел его — калеку во всех смыслах. Однорукого усталого старика, неспособного на какое-то там воспитание детей. Абсурд. Ему бы лучше о себе заботиться, а не кормить лишний рот и питать пустые надежды. И всё же он должен признаться, что добровольно… Острые черты лица скривились в привычной улыбке, искажая шрам, проходящий через глаз. Это он — монстр, засевший в самой глубине чёрной реки. Сама вода не выдержала такого тяжелого взгляда — пошла рябью. А, нет! Это был всего лишь обед! Равин оживился и вернулся к удочке, скорее её тягая.       — Ну и где этот мелкий засранец с долбанным ведром, когда он так нужен!