Белый тюльпан

ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ДО…

(От входа в дом на Бейкер-стрит до ручки двери квартиры 221b семнадцать ступеней. Шерлок слышит отзвук шагов Джона на каждой из них. Побочные эффекты пройдут – он помнит об этом, когда очередная судорога разбивает его охваченный огнём хребет. Побочные эффекты пройдут, он прикусывает костяшки пальцев, пока не почувствует острый привкус меди. Побочные эффекты пройдут, гостиная, как в кинофильме, выскальзывает из фокуса. C неумолимым спадом после его наркотического подъёма всегда возвращается сумрачная волна дисфории. По. Всей. Грёбаной. Программе. Джон приходит. Джон уходит. Джона вообще здесь не было. Ты – крушение поезда, Шерлок витает в псалмах и литаниях, лихорадочное сердцебиение истощает остатки крови в его визуальном восприятии действительности, а я – всего лишь перекресток, где это происходит.)

*

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

Четыре недели до Свадьбы, вторник, безобидный и непримечательный – разумеется, тогда Это и случается, только он ещё про Это не знает, усаживаясь в своё кресло в гостиной 221b, чтобы сочинить коронный номер всей своей симфонической карьеры. Это начинается с проблемы, как почти всё в его жизни, и четыре нацарапанных позже строчки мелодии Это сводит к трём грёбаным нотам, которые не получаются такими, как надо. Он пробует тысячу шестьсот тридцать семь раз, миллион раз ("Гиперболизацией ты ничего не добьёшься", – как сказала бы мамочка), бессчётное число раз. Растёт куча смятого пергамента; пятна чернил между пальцев обжигают хрящи. Ему хочется вытащить из корзины негодный бесформенный ком, окунуть каждую порванную страницу в бензин и чиркнуть одной-единственной спичкой, чтобы языки пламени стёрли с лица Вселенной все свидетельства его никчёмности. Музыка, которая прежде была для него оазисом утешения, теперь превратилась в грёбаный повторяющийся по кругу кошмар. И разумеется, это случилось именно с тем сочинением, которое должно было стать его лучшим. Без вариантов. Оно. Должно. Быть. Совершенным. Почти как тот, для кого оно предназначено, хотя, объективно, тот, для кого это предназначено: – ужасно несовершенный в смысле генетики; – ужасно несовершенный в смысле эмоций; – ужасно несовершенный в смысле доступности; – и всё же я не могу удалить его частицы из своей крови. Мгновенно поражённый этим осознанием, Шерлок сглатывает с чувством, что рот полон битого стекла. Тупая боль, терзающая единственную струну его сердца, отдаётся эхом в пропасти между рёбрами. Шерлок ходит по комнате. Шерлок выдёргивает ещё листы из переплёта. Тридцать два часа, восемнадцать чашек кофе, и не один, а два янтарных заката спустя он абсолютно уверен, что окончательно, до краёв помешался. Грёбаных нот не будет. Не будет, потому что где-то в перерывах между выкручиванием фолликулов собственных волос – боль тонкая и изысканная, и его нейрорецепторы погружаются в лёгкую дымку, как далёкий горящий неоном город в пустыне – он понимает, что невозможно выразить в нотах такое: Я подумать не мог, что встреча с тобой превратит меня в развалину. Органы из проржавевшего металлолома да скреплённый скотчем и английскими булавками скелет, и я знаю, что ты продолжил жить дальше, я знаю, но два последних года я мечтал только о том, чтобы лечь с тобой рядом, всего лишь на одну ночь и, пока ты спишь, составить карту пиков и спадов твоего сердцебиения. Всё это удручающе Нехорошо. В отчаянии он готов вырвать из суставов свои чёртовы пальцы. И после ещё трёх сигарет он снова укладывается угрюмой грудой конечностей на диван, чувствуя, как шестнадцать никотиновых пластырей стягивают предплечье. Должен же быть путь назад, наверх к блеску, к рациональности, к без-чувствию и прочь из его проклятой головы хотя бы на пару секунд. Ведь до всего этого, прежде ноты сами собой текли из узоров на подушечках его пальцев и опутывали чёрными завитками пергамент. Прежде звучание и теория музыки определялись эмпирическим понятием красоты, а не чувствами и уж конечно не тремя с лишним годами эмоций, которые он так успешно подавлял. А теперь – ничего. Шерлок ощущает вкус горькой улыбки на губах. В конце концов все бросают тебя… а чего ты хотел? Шерлок сползает с дивана, игнорируя чашку чая, которая каким-то образом оказалась у него под рукой в течение последнего, о!, приблизительно часа (миссис Хадсон, благослови её бог), и плетётся обратно к окну. При виде кучи выброшенных нот и бумаг у него разрывается что-то внутри, глубоко за грудиной. И снова, упрямо сощурившись (и борясь с неровным дыханием и пощипыванием в уголках глаз, потому что и с этим он тоже не справился, вдобавок к постоянно растущему списку того, В Чём Он Облажался С Джоном с момента своего возвращения), Шерлок берёт Страдивари, прижимает подбородком, мечтая о дополнительных средствах, помимо никотиновых пластырей и небогатого кофеином чая, что могли бы разогнать закручивающийся, несколько бесконтрольно, сопливо-сентиментальный туман в его неадекватном грёбаном мозгу, чтобы… О! …Но ведь есть. Есть способ сжечь эту пелену и соткать шедевр, на который он более чем способен – в этом нет сомнений. О, ведь есть, и теперь даже сама мысль об этом пристаёт к нему, как репей, заставляя пульс стучать где-то в горле, заставляя кровь леденеть и ныть в венах, пока те не посинеют от острейшей нужды. О, есть способ убрать из горла стекло, и крючок, засевший где-то в левом желудочке сердца, потому что он хочет, он должен сделать это сочинение лучше, чем всё, что он мог даже помыслить сочинить прежде. Идея Нехорошая. Совсем. Но ведь это ради Хорошего дела и, боже, каким блаженным облегчением будет просто погрузиться в облако покоя и забыть о страдании на пару жалких секунд… всего пару секунд (гипербола, снова)… для этого надо совсем немного, ты же знаешь, ты знаешь, как это контролировать, поэтому… Скрипка соскальзывает с его плеча и без колебаний кладётся на подоконник. Так не должно было случиться. Но опять же, всегда всё случается не так.

*

(Джон Ватсон больше не пишет Шерлоку без крайней необходимости. Например, адрес. Встреча с клиентом. Пресс-конференция. Всё как обычно. Это не от невнимания со стороны Джона. Совсем наоборот. Но глядя на тускло светящиеся слова, которые он печатает на своём мобильном под тихое дыхание Мэри, он чувствует, как в душе поднимается та же боль, с которой он слишком хорошо познакомился три года назад. Два дня, паршивец. Жив вообще? Курсор мигает в ожидании отправки, и Джон смотрит на него, упрямо прикусив губу, пока та не начинает неметь. Но уже 2 часа ночи, Джон в постели, и тут Мэри переворачивается, и её дыхание меняется. И потом дыхание Джона меняется, когда она нежно проводит пальцами по его коротким волосам и целует в висок. И снизу подбородка. И между ключиц. Под прикосновениями мягкой кожи Мэри Джон позволяет телефону соскользнуть куда-то на простыни. И неотправленное сообщение сразу перестаёт его волновать.)

*

Джон Ватсон больше не пишет Шерлоку без крайней необходимости. Например, адрес. Встреча с клиентом. Пресс-конференция. Всё как обычно. Это не от невнимания со стороны Джона. Но чего Шерлок не может (или не хочет) выяснять, так это почему. Выключив свой мёртво молчащий мобильник, Шерлок прячет пальцы в карманы Белстаффа и продолжает шагать по переулкам послеполуночного Лондона, сотрясаемого изнутри поездами метро. Почему-то первое обстоятельство – отсутствие текстовых сообщений, а не ходьба – причиняет боли гораздо больше, чем разрушение хряща в случае со вторым. Грёбаная боль – и та, и другая – единственное, что было ему привычно с тех пор как он впервые за более чем два года прошёл те семнадцать ступеней месяцев шесть назад. Но даже никотин, бета-эндорфины и прочие нейропептиды – лишь бледные призраки соединений, в которых он сейчас страшно нуждается. [И это, как поймёт Шерлок позже, истекая янтарно-гранатовой кровью и цепляясь за метроном голоса Майкрофта, Майкрофта, который отчаянно плетёт ему что-то о лебедях, пронизанных звёздным огнём, – это только начало.]