Белый тюльпан

Первая полученная снова доза ощущается, за неимением более ёмкого сравнения, словно возвращение домой. Или, по крайней мере, это сравнение выбрал бы он сам, однако, не существует слов, способных точно передать опыт всех тридцати четырех лет, проведенных в одиночестве на этой грёбаной унылой планете. Следовательно… Первая полученная снова доза ощущается, словно невесомое падение с небоскреба высотой в десять тысяч футов, прежде чем разбиться на миллион обезумевших осколков внизу, на неуязвимых и бесстрастных камнях мостовой. Лучше. Дело не в том, что он не осознаёт, что внизу есть земля – нет. Он знает, брусчатка и неумолимый крах всегда там, в самом конце. Но сейчас, сейчас ветер свистит между его растопыренных пальцев и луч летнего солнца обжигает затылок, и пьянящее чувство непобедимости разливается по венам, заставляя сердце трепетать в его горле, как крылья колибри – всё это слишком потрясающе, чтобы остановиться. Но разве это зависимость, если держишь всё под контролем? Что он и делает. Всегда. И когда нить собственных размышлений начинает выскальзывать из его рук, он убеждается, насколько хорошо ему удаётся держать это под контролем. Стараясь не нарушить границы окутавшей его эйфории, Шерлок принимает сидячее положение, опершись спиной о потрескавшуюся стену и подтянув колени к груди, и в течение двух замечательных секунд просто дышит. Это упоительно. И ужасно одновременно. Он позволяет себе лишь раз провести пальцами сквозь слипшиеся кудри. Ты жалок, всего 10 мл морфина, и уже расчувствовался, раскис. Прежде так не было. Под серым худи, которое он наспех натянул, чтобы слиться с фоном захудалого наркопритона, Шерлок находит носом горловину белой футболки и, сидя на потёртом матрасе, смотрит в окно на звёзды, размазанные лондонским туманом. Белая футболка, строго говоря, белой уже не была, теперь она стала грязно-серой. Вдобавок, она принадлежала Джону – одна из Одиннадцати с Половиной Вещей, которые тот, по-видимому, случайно оставил в квартире прежде. И даже сейчас, когда Шерлок ощущает себя на грани между чертовски потрясающим и опасным, как дрожащий огонёк спички, занесённый над бочкой керосина, всего лишь запах Джона – жалок-жалок-жалок-жалок-жалок – успокаивает бешеное, нестройное биение его сердца о рёбра. Следовательно, дыхание и обоняние – это грёбаное начало, тем не менее, это никак не сдерживает разносящееся по венам пламя, которое криками банши взывает к прозрачной жидкости, содержащейся в склянке у него на ладони. Если бы семипроцентный раствор был решением всех его проблем. Шерлок сглатывает так жадно, что его передёргивает от одной этой мысли. Несмотря на туман, Луна сегодня очень яркая и очень полная. И звёзды усеивают всё небо – звёзды, о которых он предпочёл бы не думать по определённым причинам, поскольку информация о них была удалена ради очень значимой цели года четыре назад. Но… Глядя вверх и дыша Джоном, Шерлок думает, что где-то волны от линии залитого солнцем горизонта влечёт к берегу всё та же Луна. Волны влечёт к островам, образованным из сланца и вулканического пепла, влекомым куда-то ещё. А где-то ещё, ну, согласно теории струн, наверняка есть и другие вселенные где-то там, и… Где-то, думает он, есть Шерлок, который может, наконец, взять себя в руки. Где-то, думает он, есть Шерлок, который, наверняка, не совсем безнадёжен. Где-то, думает он, есть Шерлок, который, наверняка, хоть немного счастлив. Только не здесь. Не среди заплесневелых оконных рам и беспорядочной вереницы матрасов, пружины которых продавлены теми, чьи души рождены из свинца и весят больше, чем их тела. Не среди тех, кого общество оставляет гнить на виду, как забытые якоря, брошенные ржаветь на берегу моря. Не среди этих отбросов лондонских наркоманов, обдолбанных подростков, бросивших колледж, с их крошечными проблемками в их подкожном мирке, – он намного лучше и намного умнее. И прежде всего, не среди тех, чья любовь – единственная которую они когда-либо знали и жаждали до такой степени, чтобы содрать с себя кожу – может быть записана последовательным набором букв и цифр. Нет. Место, где ты был счастлив, находилось в квартире 221b, залитой гранатово-красным утренним солнцем, когда он случайно задел большим пальцем волосы у тебя на затылке и вложил кружку кофе в твою ладонь. Шерлок берёт прозрачную склянку, почти опустевшую, и новую иглу, лежащую рядом с ней. Набрав полный шприц, он снова загоняет иглу в свою руку, его ресницы трепещут, рот приоткрыт. Он совершенно уверен, что выглядит сейчас объективно великолепно, как картина (хотя, Джон не сказал бы великолепно – "нет, ты тупой грёбаный идиот"), только не Моне (слишком банально), это Ренуар (больше внимания к деталям), мазки рассветных тонов. Но стоит зрителю на шаг отступить в сторону от центра, и это уже самый ужасный гротеск из всех, когда-либо виденных. (Глаза закатываются под лоб. Кровь медленно просачивается на единственный предмет одежды, который ему искренне не безразличен.) Саморазрушение для романтика, однако, абсолютно восхитительно. Но главное, что только эта сладкая, яркая искра в кровотоке позволяет ему полностью забыться и ни о чём не вспоминать. И так будет всегда. Всегда.

*

К большому огорчению Шерлока, когда на следующее утро он возвращается в квартиру и, зевая на ходу, вытирает полотенцем непослушные волосы, направляясь на кухню взять кофе, он застаёт своего проклятого брата надменно сидящим в кресле Джона. И пока Шерлок сдёргивает полотенце с головы и оборачивает им бёдра, всё, о чём он может думать, не считая убийственных мыслей, которые прорезаются на исходе умопомрачительного кайфа, – это что так было не всегда. – Кто… – Шерлок проглатывает неподобающее слово, – чёрт побери, тебя впустил? Уголок рта Майкрофта по-чеширски изгибается в едва заметной усмешке. – У тебя твои – надуманные и крайне сомнительные – методы, у меня – мои. Бывает, я отдаю предпочтение членам секретных организаций, а бывает – небезызвестной персоне, на семнадцать ступеней выше которой ты проживаешь тут, единолично. Не похоже, что “единолично” было сказано с умыслом. Внутренне содрогнувшись, Шерлок отметает этот выпад. – Для протокола, если мне действительно удастся убить за это мою квартирную хозяйку – предпочтительно, одним из тех гуманных способов, какие она сама мне иногда предлагает, – Шерлок делает небрежный взмах рукой, – еда и тому подобное – я первым скажу мамочке и папочке, что на самом деле всё было прикрытием правительственных махинаций, организованным по твоему прямому приказу. – Мамочке и папочке, – неодобрительно цокает Майкрофт. – Что ж. Очевидно, ты совершенно не в состоянии хоть раз вести себя как взрослый. – А ты, очевидно, совершенно не в состоянии перестать вмешиваться в мои личные дела. Шерлок закатывает глаза так сильно, что чувствует, будто может заглянуть себе под череп, и плюхается в кресло напротив своего самодовольного и напыщенного родственника. Ведь, твою ж мать, так было не всегда. Для младшего сына известного математика М.Л. Холмс мир строился на строгом принципе порядка (эмпиризма, поправил Майкрофт однажды летним днём с дивана за чтением Достоевского, с беспечностью раннего подростка, который только что набрал выше 99-й процентили интеллекта по стране). А для ребёнка это был мир мамочки с её якобы строгими домашними правилами и высоко поднятым воротником пальто, папочки с его надёжной работой бухгалтера и мягкими потёртыми джемперами, и Майкрофта с его непринуждённой гениальностью, которая казалась такой естественной и одновременно удручающе недосягаемой, несмотря на самые ревностные старания, что не раз доводила Шерлока до слёз. Но Шерлок был не менее гениален, теперь он в этом уверен. Ведь они с братом уже тогда всё время играли в дедукцию, а когда ему исполнилось шесть, его отправили в Ле-Рози (“Французы сумеют с ним управиться”, – раздражённо сказала мамочка после того, как Шерлока застали в его комнате за препарированием ручной крысы, которую Редбёрд принес ему в подарок тем утром) – Ле-Рози, где он с наигранным безразличием прятался в блистательной тени, оставленной Майкрофтом незадолго до этого, и где он встретил других детей, безмозглых детей, очень-очень глупых и ненаблюдательных… ну, а потом всё изменилось. Потом был Редбёрд. …В прошедшем времени. (– Он был всего лишь собакой, – настаивал Майкрофт из кухни спокойным, как летний день на море, голосом. Прошло две недели – не с тех пор как Редбёрд умер, а с тех пор как Шерлок узнал правду о том, что его любимый питомец не уехал к соседям на каникулы, а разлагается на глубине шести футов под землёй – две недели, и ко всему безучастный, потерявший аппетит Шерлок похудел почти на двадцать фунтов. – Да, – согласилась мамочка, а потом неуверенно добавила: – Что ж, горе может завести людей невероятно далеко.) Что ж… Поскольку Шерлок собирался стать пиратом, он уже в юном возрасте знал, что термин "offing" означает участок моря от берега до горизонта. И когда он лишился единственного живого существа, любившего его всей душой, чисто и искренне - таким было его горе, оно тянулось бесконечно долго, и край был так же недостижим, как залитая солнцем линия. Только на этот раз его offing – не любимая собака. Это нечто гораздо большее. От одной этой мысли он чувствует, как разваливается на части. Стараясь её заглушить, Шерлок соединяет пальцы у подбородка и сосредотачивается на насущной проблеме. – Весьма любопытно, – говорит Майкрофт, глядя в окно с улыбкой, которую Шерлок мог бы назвать меркурианской, – Восход солнца, не правда ли? – Поразительно. Настоящий прорыв в наших отношениях. Ты вторгаешься ко мне в квартиру, чтобы поговорить о восходе солнца. И что же, скажи на милость, вызвало этот внезапный прилив родственных чувств? – Ты не заметил ничего странного, братец? – обрывает его Майкрофт, снова поворачиваясь лицом. – Возможно, я не заметил ничего "странного", потому что ты пришёл ко мне без предупреждения в час, когда тема восхода солнца ещё так актуальна. Половина восьмого утра. – Верно, на этот раз, однако, как мы давно знаем, чувство времени тебе никогда не было свойственно. В районе обеда, так бы ты сказал? – Говорит человек, который всю свою жизнь думает только о том, чтобы поесть. Майкрофт плотно поджимает губы, сохраняя бесстрастный вид. Но его контрудар пробирает Шерлока до костей: – А как поживает Джон? Изо всех сил стараясь не походить на мёртвую рыбу, Шерлок поворачивается за чашкой чая, которая (в очередной раз) таинственно появилась на столике рядом с его обычным креслом в гостиной 221b. Как поживает Джон? Опять же, без понятия. Однако, он может рассказать, как поживают вещи Джона – бывшие вещи. Вернувшись утром после фосфоресцирующего кайфа – контролируемого, как всегда – Шерлок снял футболку Джона, дважды помылся любимым гелем для душа Джона, побрился и (прежде чем его так бесцеремонно прервали) достал свою свежевыглаженную баклажановую рубашку, собираясь надеть – ту, от которой у Джона смягчились уголки губ (и он чуть не выронил банку фасоли), когда Шерлок в первый раз именно в ней вышел из своей спальни, ещё не успев застегнуть пуговицы, года четыре назад. Вещи Джона – те, что он здесь оставил – в порядке. По крайней мере, большинство из них. При этой мысли у Шерлока начинает болеть голова. Он вдавливает пальцы в виски – в вытекающую спинномозговую жидкость, которая, как он совершенно уверен, скапливается там от давления, необходимого для облегчения боли – и выдыхает через нос. Ведь он может контролировать это, это можно контролировать, и это не должно причинять столько боли. Всё это. – Ты уже закончил со своей скучной версией испанской инквизиции? Меня, знаешь ли, ждут дела. – Вовсе нет, – парирует Майкрофт. – И дел у тебя тоже нет, я неплохо осведомлён о твоей мнимой “загруженности” в настоящее время. Однако, я здесь затем, чтобы это исправить – впрочем, как обычно – для тебя есть дело. Поступило прошлым вечером – некоторым образом, личное одолжение, любезно предоставлено самим премьер-министром. У его племянницы есть небольшая дилемма в отношении, скажем так, выбора профессии. Похоже, ей требуется второе мнение, и ей рекомендовали именно тебя. Личное одолжение. Шерлок открывает рот и тут же его закрывает. Мгновенный сбой в вычислениях, побочные эффекты аварии, разумеется. Майкрофт… просит… это же… – нет – это не… Когда он, наконец, связывает слова в предложение, то предельно краток: – Это не совсем твоя сфера влияния. Майкрофт соединяет пальцы домиком и улыбается одними уголками губ. Улыбку нельзя назвать доброй, но и недоброй – тоже. Это проницательная, рассудительная и оценивающая улыбка, от которой Шерлоку кажется, будто его распластали на предметном стекле и тщательно изучают, или будто ему снова шесть лет, и он пытается затащить чемодан – слишком большой для его тщедушного тела – вверх по каменной лестнице в свою спальню, не оглядываясь из опасения, что Майкрофт заметит его покрасневшие глаза. Нечего и говорить, что Шерлок терпеть не может, когда Майкрофт так ему улыбается. Он сбил бы эту улыбку с его проклятой бюрократической физиономии, если бы мог. Однако, сейчас это было бы, скорее всего, неразумно, пока остаточный морфин ещё вязко чернеет на кончиках пальцев. 10 мл морфина, примечание к составу: 5 мг кокаина, чтобы нивелировать побочные действия в следующий раз – теоретически следующий раз, разумеется. – Безусловно. Это именно "не моя сфера влияния", – вскинув брови резюмирует Майкрофт. – Однако, делом теперь занимаешься ты, равно как Сириус восходит на западе. Шерлок закатывает глаза: – Какое это имеет отношение к тому, что ты снова вовлекаешь меня в свои скучные, тривиальные проблемы? И, бога ради – твой возраст всё же даёт о себе знать – Сириус поднимается на востоке… Шерлок захлопывает рот, потому что… чтоб ему провалиться через все круги Дантова ада. Если подумать, это можно было предвидеть. Но, на исходе потрясающего кайфа, теряясь в догадках, сколько ещё его нейронов продолжают частично функционировать, он даже не допускал мысли о том, что брат сможет раскусить его так быстро. Это самое неприятное. Улыбка Майкрофта становится ледяной, и сердце Шерлока замерзает до неподвижности. – Откуда ты знаешь? Потому что Майкрофт прав, при нормальных обстоятельствах, при трезвых обстоятельствах Шерлок не должен был знать ничего – абсолютно ничего – из астрономии. На это имеются Весомые Причины. Настолько весомые, что ему совсем не хочется сейчас о них вспоминать. – Ты, кто якобы не имеет представления о Солнечной системе, при том, что рьяно – смею даже сказать, любовно – изучал звёзды в детстве… Шерлок сжимает кулак, и вместо того, чтобы тут же врезать им по самодовольной челюсти старшего брата, он – очень по-взрослому – впивается ногтями в свою ладонь. Мамочка его бы похвалила. И папочка тоже. Как и Королева, на данный момент. – …и, как мы прекрасно помним, дважды устроил себе передозировку в гостевой спальне на первом этаже моей квартиры, когда в полубреду, едва живой, не мог говорить ни о чём, кроме одной устойчивой области знаний, которую было ничем не вытравить из клеток его мозга. Поразительно, какая именно информация остаётся в эти моменты просветления, не правда ли, дорогой брат? Что-то удалённое и недоступное на поверхности имеет тенденцию иногда проявляться через подсознание. – Действительно, – огрызается Шерлок. – Если ты ещё ждёшь моего подтверждения. – О, конечно, нет, – с укором бросает Майкрофт. – И что, ради всего святого, тут ещё требуется подтверждать? Сдаётся, будто мамочка звонила тебе не один и не два, а шесть раз за последние сутки, и безрезультатно. Нет ничего приятнее, чем получить милое поручение убедиться, что твой младший брат, у которого, как известно, врождённое пристрастие к нелегальным веществам, как у мотылька – к пламени, всё ещё жив. А то было бы ужасно обидно – меньше чем за четыре недели до свадьбы Джона и Мэри. Чувство, под влиянием которого можно играть одни и те же три грёбаных ноты свадебного вальса снова и снова, и снова, и снова, пока кончики пальцев не станут винно-красными от кровавых волдырей, опять всплывает на поверхность его одурманенного мозга. Тебе этого не понять, хочет воскликнуть Шерлок, но как только он открывает рот… – Попробуй изменить темп, – делает замечание Майкрофт. – Для того, кто якобы был музыкальным вундеркиндом, твоя банальность, склонность к клише отвратительна. – Если ты думаешь, я пошёл ширнуться из-за того, что не смог придумать концовку чёртовой композиции, ты глубоко ошибаешься. – Нет, – уточняет Майкрофт. – Не думаю, но тебе лучше знать. Однако, приятно слышать, что это был единичный случай – теперь, когда ты снова занят делом. Воцаряется молчание. Какая-то часть Шерлока хочет разорвать Майкрофта пополам. Другая – лишиться чувств от облегчения, что это единичное происшествие не получит огласки. А ещё одна – зарыться в постель и просто забыть обо всём случившемся. И всем своим существом он желает, чтобы эти четыре недели остались в прошлом, и его чувства были бы под контролем. Майкрофт невозмутимо встаёт и поправляет пиджак. Взяв свой зонт, он коротко проводит ладонью по ручке, прежде чем снова повернуться к Шерлоку. – Братец мой, к слову, позволь дать тебе замечательный совет, – продолжает Майкрофт, и его глаза, как сухой лёд, впиваются в глаза Шерлока. – Перестань поджигать себя только затем, чтобы увидеть, кто придёт посмотреть, как ты горишь. Братец мой, думает Шерлок, сползая ниже в своём кожаном кресле и морщась на солнечный луч, пронзающий его мозг, ты пришёл к костру, когда он уже давно догорел.