Белый тюльпан

ЗА НОЧЬ ДО...

– Кое-кто всё ещё должен мне пост в блоге. Уже почти полночь, когда Шерлок так резко отрывает подбородок от Страдивари, что едва не ломает себе шею. Развернувшись и с размаху запутавшись в песочном халате, он видит Джона, стоящего тёмным силуэтом в дверях. Шерлок делает глоток воздуха, и горло сжимается. Это же Джон. Не вздумай снова перед ним раскисать, только не здесь, со своей скрипкой в лунном свете будто какой-нибудь чёртов Чайлд Гарольд. Он заслуживает лучшего. – И как долго ты там стоишь? Джон награждает Шерлока кривой улыбкой, омываемой светом из коридора, и переступает порог квартиры: – Вероятно, дольше, чем тебе бы хотелось. – Ты... – начинает Шерлок, а потом начинает снова, потому что "ты" – это не предложение. – Ты не должен был слышать этого. Тебе не полагалось. Целиком не должен, то есть… ты слышал части и отрывки, да. По крайней мере, до завтрашней церемонии. – Можно ли подобрать более печальную метафору для нас с тобой? За всё это время мы смогли сложить лишь фрагменты большого признания. – Ты хочешь сказать, что Шерлок Холмс, человек, который спланировал всю эту нелепую церемонию, вплоть до самой микроскопической детали – включая профессиональную корректуру его речи шафера – откладывал именно то, что, как я думаю, должно стать самым ярким и важным моментом дня? Что он ждал до этой последней ночи? – Я лучше работаю под давлением. Поправка: я не был готов. Я был грудой битого фарфора, и прошлой ночью именно ты поднял мой первый осколок и держал меня за руку, и давал мне надежду, пока я склеивал себя заново. Именно Джон сокращает дистанцию в разделяющие их шесть футов. Шерлок просто стоит, прежде рассеянно отложив Страдивари, халат спадает с его плеча и обнажает сгиб левого локтя. Джон берёт его руку, ища свежие следы уколов, которых там нет, и от того, как Джон при этом на него смотрит, у Шерлока жарко покалывает затылок и снова тянет внизу живота – грёбаная биохимическая реакция, именно это и делает секс – и Шерлок всё понимает, но он ничего так сильно не хочет, как чтобы Джон прижал его к стене и порвал на части. – Сейчас не под кайфом, если тебя это интересует. Сегодня днём мой милый брат засвидетельствовал своё почтение и уехал со всеми "наркоманскими причиндалами", что у меня ещё оставались, – отвечает Шерлок, стараясь об этом не думать. – Но я не могу обещать того же в будущем. Слишком много случайных переменных... мне могут потребоваться незаконные вещества ради дела. Лицо Джона морщится, словно трещины разбегаются по стеклу, Шерлок видит на нём сочетание боли, печали, гнева, надежды, мудрости, злости и доброты – миллион всяческих мелочей, миллион многогранных эмоций, складывающихся в загадку, которой Джон Ватсон будет для Шерлока Холмса всегда, а ещё – причину, почему он так убийственно совершенен. – Шерлок Холмс, я прошу, хотя бы на одну ночь перестань разбивать моё чёртово сердце. – Не могу. Похоже, врождённый талант. – Именно что врождённый талант. Ты вырываешь и топчешь его, не задумываясь ни на секунду. – Говорит человек, которому меньше чем через сутки предстоит то, что он вроде бы называет "самым важным днём в своей жизни". – Заткнись. Просто. Заткнись, – отвечает Джон, наконец встретившись взглядом с Шерлоком. – Мы оба знаем, что такой день случился задолго до этого. В бассейне, до краев наполненном хлоркой, пуля в сердце, но не из стали, нет, его пронзило нечто гораздо более смертоносное; два месяца и семнадцать ступеней назад мы оба были мертвы, но теперь ни один из нас не хотел умирать, разве что вместе. В полном молчании Джон трёт большим пальцем сгиб локтя Шерлока, после чего бросает взгляд на его шею и оттягивает в сторону воротник футболки, очевидно, чтобы проверить синяки, которые оставил там вчера. – Мэри наверняка знает о... прошлой ночи, – говорит Шерлок, пока Джон продолжает его изучать. – Но тебе, разумеется, ничего не скажет. Джон, как настоящий солдат, выслушивает его не моргнув глазом. – Я не знаю... я даже не... Шерлок, я не могу... всё это… непросто и нелегко для всех причастных, не для тебя одного. Утром у меня свадьба. Я женюсь на женщине, которую люблю, и которая очень любит меня. Настолько, что простила мне одну ночь, чтобы я спас того, кто мне безмерно дорог и кто отдал меня, чтобы уберечь от его самого большого кошмара – от него самого. Шерлок поворачивается и смотрит на Джона, который теперь стоит у него за спиной. Он тоже мог бы резать тебя до костей своей правдой, если бы только этого захотел. Если бы знал, что ты выдержишь, а он знает, что нет. – Твои дедуктивные способности далеко не так ограничены, как я поначалу... – ...Надеялся? – ...Предполагал, – отвечает Шерлок едва слышным шёпотом. Но Джон не смеётся, наоборот, его губы плотно сжаты, а брови сведены вместе, потому что мы оба едва держимся, вынь своё сердце, и его выпадет тоже, но из этого ничего бы не получилось, не здесь и не сейчас. – Ты её любишь, – мягко напоминает он Джону. – Будь я лучше, я бы мог делить тебя с ней. Если бы она пошла на такое, я уверен, что после долгих-долгих переговоров мы бы смогли всё уладить. Но ты слишком хорошо меня знаешь. Мэри – это всё, о чём ты мог мечтать. Она – та жизнь, которую ты заслуживаешь. – А что, если я этого не заслуживаю? Что тогда, гений? – Я бы никогда тебе этого не позволил. Для большей выразительности Шерлок отрицательно качает головой, ведь именно так делают люди, когда хотят подчеркнуть сказанное, пусть даже все его нейроны визжат "боже, я позволил бы тебе всё". И это правда. Он хочет этого больше всего на свете. Он хочет одурманить Джона Ватсона, отвезти его в тату-салон и сделать татуировку со своим именем у него на груди, прямо над левым желудочком сердца. Он хочет закричать выбери меня, зацеловать Джона до полусмерти, раздеть его до костей прямо тут, на ковре их неосвещённой квартиры, и высосать досуха, пока единственным словом, которое Джон сможет произнести не будет Шерлок-Шерлок-Шерлок. Он хочет обладать Джоном целиком и полностью, и душой, и телом, но есть разница между желанием и любовью, и пусть у двух этих зол так-так-так-так много общего, всё же любить кого-то значит отпустить его. Но Джон лишь улыбается, как-то растерянно и непостижимо... печально: – И ты говоришь, что не любишь меня. Боже, Шерлок. Ты не представляешь, что означает это слово. – М-м-м, кажется, я уже говорил, что это замки́ на мосту. – Да, только ты не мост. Ты решил, что не достоин любви, потому что сам себя не любишь. Но, боже, ты жутко ошибаешься, если думаешь, что хочешь умереть от этого. Джон прав, по крайней мере технически. Шерлок никогда особенно не хотел умирать – от этого или чего-то другого – он просто не знает, как долго сможет продолжать жить – как сможет сохранять контроль над своими зазубренными осколками без того, кто будет время от времени забирать их у него и просто, блять, сдерживать. Я только хочу, чтобы мне не было больно. Бывают феноменальные дни, бывают дни, когда мне это нравится и я этого заслуживаю, а иногда это просто невыносимо. Иногда бывает мрачный туман, иногда – слабый проблеск надежды. Но в остальном – только непостижимое одиночество и ощущение, что грудная клетка выскоблена дочиста. – Шерлок, поговори со мной. Пожалуйста. О чём угодно. Считай это ранним подарком на свадьбу. – Это... Нехорошо. – Недооценка. Это ужасно. – Мне всё равно. Меня это никогда не смущало. Ты постоянно говоришь ужасные вещи и уже не сможешь меня ничем удивить, честно. Шерлок вздыхает, раз ты просишь, я скажу тебе, чего хочу – ничего не поделаешь, ведь ты просишь, а я ни в чём не могу тебе отказать, даже если это.... – В таком случае, – отвечает Шерлок, – Мэри однажды умрёт. Наступает примерно десятисекундная пауза, в течение которой Шерлок слышит, как Джон моргает. – ...Пожалуйста, скажи мне, что не собираешься убить мою невесту накануне свадьбы?.. – Нет-нет. Хотя не могу утверждать, что это не приходило мне в голову – социопат, извини. Однако, когда она это сделает, и если это произойдёт прежде, чем... – Шерлок вытравливает эту мысль, потому что не здесь, не сейчас... – ты сразу вернёшься сюда. Мы уйдём на покой и переедем в Сассекс. Налоги на недвижимость там минимальны, это на берегу моря, тебе понравится. Я планирую держать пчёл, я знаю, у тебя аллергия на них, поэтому потребуются дополнительные меры предосторожности, но можешь быть уверен, что я их приму. Я буду продавать мёд, он будет ужасен, и ты будешь считать, что я спятил. Мы будем ругаться каждый день и каждую ночь, и будем спать в одной постели, даже если ты не любишь и не сможешь полюбить меня. Если этому не суждено случиться сейчас, пообещай, что у нас будут хотя бы пчёлы и Сассекс, пусть даже из этого ничего не выйдет и никогда не могло. Ты не обязан любить меня, ни тогда, ни теперь. Ты можешь солгать мне. Только пообещай. – Шерлок чёртов Холмс, хотя ты никогда не позволишь себе в это поверить, я всё равно скажу: ты заслуживаешь гораздо большего – любой, кто солгал бы тебе в эту минуту, тебя не достоин. – Это значит "да"? – Боже, да. – выдыхает Джон. Потому что для нас уже слишком поздно, думает Шерлок, глядя в окно на свет звёзд. У него снова щиплет глаза, и он совершенно уверен, что теперь они того дивного цвета морского стекла, про который Виктор однажды сказал, что он ему нравится, пока не добрался до менее привлекательных мест ниже. И Шерлок совершенно уверен, что сейчас в свете звёзд Джон видит его подбородок, до красноты расцарапанный Джоновой щетиной, и что у него под рубашкой есть синяки, которые будут заживать дольше, чем им положено, потому что сам Шерлок собирается в этом им помешать. Он только начал собирать себя заново, и хочет, чёрт побери, всё сделать как следует. Иногда, чтобы запустить процесс перестройки собственной жизни, необходимо сломать что-то сверх того, что кажется, оно сможет выдержать. Но в этот раз не Шерлок ломает Джона – и это не поезд и не крушение – и не наркотики ломают Шерлока, и не мир. Это Шерлок ломает Шерлока, и впервые испытывает невероятное облегчение, стоя на перекрестке и будучи совершенно разбитым, и наконец-то смирившись с этим. Сам себя отделавший до лавандово-бордовых синяков, маниакально смеющийся, идущий ко дну, но почему-то ещё живой. И, главное, оказавшийся перед самым жутким и захватывающим фактом в мире: если Джон Ватсон за что-то тебя полюбил, значит в тебе есть что-то достойное любви. Пусть даже пока он не знает, что это. И жить так будет непросто. Некоторые люди, которым доверяешь своё сердце, как бы осторожно с ним ни обращались, непременно оставят свои отпечатки при каждом прикосновении. В конечном счёте, их история не из тех, что аккуратно разложены по коробкам и перевязаны бантиками. Истории любви, подобные этой, раскручиваются по часовым пружинам, хрупким волоскам, не спеша. Но это ещё не конец. Поезд, перекрёсток. Они уже видят друг друга, но не делятся своими историями, пока что. Я не пересекусь с тобой, и ты проедешь дальше. Любить так Джона будет очень непросто. Джон откашливается. – Как ты это назовёшь? Э-э, музыку, в смысле. Как лепесток, выдернутый из цветка: его жилки полны сока, их видно, когда смотришь на свет, но то, чего не видно – как его жилки, его клетки, весь он умирает, это массовый геноцид, но, тем не менее, он всё ещё прекрасен, и совершенен, и всё ещё несёт какой-то смысл. – Твой свадебный вальс? Назвать музыкальное произведение означает закончить его. Финал. Я не уверен, что это необходимо. Шерлок проглатывает конец фразы, не хочу, чтобы это кончалось, только не так. Шерлок опускает взгляд на подоконник. Шерлок снова берёт скрипку и смычок. Это проще, чем ждать ответа Джона, который оказывается... – И я тоже. В лунном свете Шерлок видит, как Джон сжимает кулак. А потом видит, как Джон опускает глаза. А потом Джон прикусывает губу, смотрит в окно, и на его лице отражается всё то, чего они так и не сказали. Но это и есть любовь – расстаться с чем-то ради благой цели. И когда Джон встаёт прямо за плечом Шерлока, тот даже не оборачивается. Он смотрит на свой ноутбук на столе, где теперь хранится запись музыкальных фрагментов его величайшей исповеди: Ты спас мне жизнь, и я обязан тебе всем. Ты никогда не согласишься с этим, потому что скажешь то же самое. Мы так и будем спасать и обязываться, и может быть, однажды всё сложится само собой, и все наши ночи станут как Вторник под Дождем. – Твой вальс... – откашливается Шерлок, кивнув подбородком на ноутбук. – Ты должен ему научиться. Совершенно очевидно, что человек вроде тебя ни разу в жизни не танцевал. – Ну что ж, – бормочет Джон, – думаю, тебе придётся учить меня сегодня вечером. В конце концов, ты же любишь танцевать. И иронию. И боль. И тебя, хотел бы добавить Шерлок. Ради них обоих он этого не делает. – Весьма. Но сначала – терминология. – Я догадываюсь. Не отрывая взгляда от окна, Шерлок чувствует, как у него перехватывает дыхание, потому что он пытается не сказать Джону, что любит его, и пытается заглушить в себе это чувство, будто тонешь в ближневосточном солнце, и он дрожит, и нет слов для такой любви и потери, и надежды, и жажды жизни, ни на одном языке не выразить, что прикосновения Джона заставляют его ощущать свою бесконечную хрупкость, и безумие, и счастье, и грусть, и всё, и не только это, и нет для всего этого слов, и никогда не будет. Или что Шерлок знает, что никогда, за целую тысячу жизней ему ничем не заслужить этого человека, который любит и ненавидит его, и который ему доказал, что за него сто́ит бороться, и не только это. – Так мне назвать его? – сдавленно спрашивает Шерлок, крепче сжимая смычок. Потому что я знаю, как это назвать, это один особенный цветок, который был оставлен на моём больничном столе – мы сделали вид, он от твоей невесты, но на самом деле он был от тебя, потому что в душе ты чёртов романтик. Он означает прощение за всё то, что мы сделали и чем были, и одновременно – чем не были и чего не сделали. Джону следует отвернуться. Джону следует сказать "да" и уйти. Джон не должен пересекать пути, которые Шерлок так старательно проложил прочь из собственного кошмара к хрустальному замку в своей голове. Но есть и другие варианты. Шерлок сделает всё, что попросит Джон – никогда не мог и не сможет ему отказать – и если Джон скажет "нет", положит конец их шараде и поцелует его, Шерлок примет это, примет Джона всего, без остатка, заявит свои права и присвоит, и растянет половинку Джонова сердца, чтобы сделать из него целое. Или Шерлок может побыть эгоистом, может всего одним словом заставить Джона выбрать себя, лишить человека его перспектив, любви его грёбаной жизни, всего того, о чём он мечтал и шанса на счастье вдали от наркотиков и их ссор, и прочей эмоциональной херни. И сделав так, Шерлок сгорел бы в огне. Словно феникс. Но разумеется, Джон любит и Шерлока тоже. В этом вся трагедия. И неизменная красота. Когда придёт время, мы соединимся, как Персей и Андромеда, мы осветим это грёбаное небо – но не сейчас и не так – а если этого не случится здесь, всё в порядке, я буду продолжать любить тебя так же сильно во всех прочих мирах, где мы вместе, всё в порядке, всё в порядке, это похоже на смерть – хуже, чем все три передозировки вместе взятые, но всё в порядке, потому что я люблю тебя, я люблю тебя, я непоправимо и безнадёжно влюблён в тебя с тех пор, когда этой вселенной ещё не существовало и буду после того, как мы обратимся в пепел и звёздную пыль, но осталась всего одна ночь до, и… – Назови его, – шёпотом отвечает Джон, накрывая руку Шерлока своей, и оба знают, что это в последний раз, – но, боже, продолжай играть.