Белый тюльпан

Первое, давление чьего-то пальца на его сонную артерию. Второе, лихорадочное шуршание чистейшего египетского хлопка и приглушённая ругань. Затем пронзительный взгляд того, кто посмел приподнять ему веко в его собственной постели. ...Его постели. А значит... как именно? Последнее, что он помнит, – это расплывающийся перед глазами пол спальни. Шерлок нехотя проводит рукой по груди, нащупав ту же рубашку, в которой вернулся домой. Но обуви нет. Интересно. Сквозь ресницы, ставшие как цемент, он может заключить, что снаружи ещё темно, лунный свет рассеян в зареве уличных фонарей. Недавно шёл дождь – боже, как во Вторник – Шерлок смутно чувствует это по блеску и запаху фонарей за окном. Но это неважно. Единственно важное находится рядом ним и в данный момент ощупывает его лицо. Джон сидит на краю постели, поджав одну ногу под себя, и вид у него в высшей степени Озабоченный, Докторский, Сердитый и замечательный. Шерлок ёрзает бёдрами и что-то глухо, невнятно мычит. Насколько он понимает, это может служить согласием. Впрочем, он (пока) мало что понимает, как бы отчаянно этого ни хотел. Что может быть связано с тем, чтó он принял. И особенно, сколько. Он пытается это приблизительно вычислить, исходя из того, что очертания комнаты всё ещё немного размыты, и что пыль в лунном свете ему видно лучше, чем ползущие по небу звёзды – но он по-прежнему не может себе объяснить, как попал с пола на... О. Очевидно, может. Шерлок вновь обретает дар речи: – Ты уложил меня... в постель? – Заткнись, – велит Джон и наклоняется к Шерлоку ближе, изучая его. – Теперь, Спящая красавица, раз ты проснулся, позволь мне заняться собственной дедукцией: красные глаза, поверхностное дыхание, у тебя были синие губы, и я проверил твой пульс, как только вошёл, он практически пробивался сквозь кожу. Ты лежал на полу в куче шприцов и конечностей. И был под кайфом. Мне надо знать, сколько ты принял. Шерлок ищет уместный ответ, заодно стараясь унять дрожь в костях – отходняк после вышеназванного кайфа уже начинает брать едва проснувшееся тело в тиски. Имеется головная боль, больше похожая на лоботомию, да, и металлическая тошнота, и ледяной пот – это тоже. Что может значить примерно 12 мл морфия... нет, головная боль на уровне 7 или выше – это по крайней мере 15... как раз достаточно, чтобы почти ничего не чувствовать... и может пол-капсулы окси, или может две... а впрочем, было ли это вообще, потому что... – Повторяю, Шерлок, пока я не позвонил твоему брату и тебя не увезли в ближайшую наркологическую клинику, где тебе сейчас явно самое место, – требует Джон. – Сколько ты, мать твою, принял? – М-м-м, ты предпочитаешь в точном объёме или по числовой шкале трезвости от одного до десяти? Джон запрокидывает голову и смеётся во все зубы – смех, который Шерлок уже видел, но который ещё никогда не был адресован ему – Злой смех. Не Злой-на-Шерлока, который он регулярно получал как до, так и после Падения, а Злой-Злой. – Прежде чем ударишь меня, позволь внести ясность, сколько бы я ни принял – да, тут твоё заключение справедливо как никогда – это произошло... – Шерлок бросает взгляд на прикроватные часы, сияющие в темноте зелёным фосфором, и резко морщится, – примерно четыре часа назад. Только морфий. Очень короткий период полураспада. Следовательно, я сейчас не под кайфом, у меня отходняк, что тебе, как врачу, полагается знать, потому что даже безмозглая однорукая обезьяна может узнать это в гугле. Но главное, у меня нет зависимости. От наркотиков, мысленно поправляется Шерлок. “Стремись к точности”, – как сказала бы мамочка. – Верно... ты абсолютно прав, у тебя нет наркозависимости, у тебя высокоактивная зависимость от издевательств над собственным мозгом и собственным сердцем, и собственным телом, и заодно над моим, поздравляю, – кипятится Джон. – Может тебе ещё и медаль за это вручить? Шерлок пытается вывернуться из рук Джона, чтобы сесть, потому что он тоже может играть в эту игру – игру под названием "Давай позлим друг друга" – и он лучше, он умнее: – Говорит адреналино-зависимый высокоактивный алкоголик, которому нравится бросаться на железнодорожные пути за миг до крушения поезда. И который так любит щекотать себе нервы, что ради этого рискует потерять то самое, что искал всю свою жизнь. Джон приоткрывает рот, чтобы ответить, но сразу сжимает челюсти и отворачивается. Осколки сердца Шерлока проваливаются ему в живот. Ты ранишь его до глубины души без всякой причины и ломаешь без всякой цели – вот почему... вот почему. Воздух кажется наполненным статическим электричеством, Джон смотрит в окно, Шерлок смотрит на Джона. Шерлок хочет произнести его имя, но звук застревает в горле. Вместо этого он приподнимается на локтях, затем садится и смотрит на Джона в упор. – Если я вдруг не совсем понятно выразился, поезд – это я, – тихо добавляет Шерлок, ловя его дыхание, – а ты – просто перекрёсток. – Нет, Шерлок, – говорит Джон, поворачиваясь к нему с твёрдым выражением лица. – Не надо пытаться изображать собственные страдания красиво и поэтично, когда мы оба знаем, что это не так. Я был свидетелем твоей непостижимой ненависти и вреда по отношению к самому себе, до той степени, что врачи объявили тебя мёртвым в третий раз в жизни. Если я опять потеряю тебя, Шерлок, вот так, глядя как ты отрываешь от себя по кусочку, снова и снова, до тех пор пока ничего не останется, я точно этого не переживу. Я просил тебя об ещё одном чуде, и ты меня услышал, но, Шерлок, это не чудо. Это какой-то кошмарный Мальстрём Аллана По, который затягивает тебя в пучину самоуничтожения. Если ты будешь продолжать в том же духе из-за... из-за чего бы там ни было... я скорее убью тебя сам, чем буду стоять и смотреть. Тень улыбки трогает губы Шерлока: – Это было бы замечательно – нет, не твоя смерть, а если бы ты стоял и смотрел. – Что может быть дерьмовее и романтичнее, прямо как Ромео и Джульетта, пусть не самая идеальная история любви, зато... – Господи, ты не должен говорить такое. – А мне всё равно. – Но кому-то другому – нет, – отвечает Джон со спокойной решимостью и, боже, видя то, с каким упоением Джон смотрит в его лицо, Шерлок вспоминает, как едва не утонул в море. И Джон уже не Злой-Злой, сейчас это нечто другое – нечто среднее между яростью и желанием, и болью, и Шерлок вспоминает о Ночи Костров, и о пальцах, скользящих по контурам его вен, и о том, как Джон проникал в его рот – мягко, но не целомудренно, прося, но не требуя, и всё это одновременно, снова и снова, и снова. Научно доказано, что нет двух людей, которые вызывают выработку одинакового количества дофамина, серотонина и окситоцина в мозге. Пчела, насколько знает Шерлок, может запоминать запах одного цветка на всю свою жизнь. Джон любил майора Шолто. Джон любит Мэри. И то, как сейчас Джон смотрит на Шерлока, словно отчаянно хочет броситься в море, означает, что он также любил или любит… При этой мысли у Шерлока начинает щипать в глазах, и тогда он думает о другом: об измятой одежде Джона и следах бессонных ночей на лице...        ...и о том, как Джон целовал его под дождем, и это было всерьёз;        ...и о том, как Джон пьяно гладил его колено во время мальчишника;        ...и о том, как они спали вместе, сплетённые в одно целое;        ...и о том, как Джон проверял его пульс и держал за руку ночь напролёт;        ...и о том, как Мэри смотрела на Шерлока извиняющимся, но яростным взглядом, как будто всё знала;        ...и обо всём том, что Шерлок видел и замечал, но во что прежде не позволял себе верить. И вот, когда он во всей своей обдолбанной, помятой, полусонной, сомнительной красе, в постели с любовью своей жизни, сейчас, именно сейчас оно... они... всё это осознание обрушивается на его голову со всей силой – так бывает, когда отступаешь на пару шагов от холста и вместо мазков краски там появляется акварельный закат над Темзой. – Ты больше не пишешь мне, потому что думаешь, что так будет легче – легче не говорить ни о чём, помимо работы. Ты видишь, что это сделало со мной. – Молодец, – выдыхает Джон. – Ты по-прежнему любишь свою невесту, и вы по-прежнему женитесь через несколько дней. – Верно. – Но ты остался здесь со мной... ты всегда оставался со мной... потому что... ты... – Да, чёрт побери, но не обязательно всё это говорить, идиот, – огрызается Джон и тут же болезненно морщится, потому что... – Шерлок чёртов Холмс, я бы остался с тобой на всю свою жизнь. Чувствуя, как сводит живот, Шерлок откидывает одеяло и пытается вытолкнуть себя из кровати и из грёбаной жизни этого человека, пока окончательно её не испортил, но Джон удерживает его, взяв в ладони лицо. А потом Шерлок не сразу понимает, что они целуются, пока они не целуются уже вовсю, и пальцы Джона медленно перебирают его волосы, массируя кожу головы, словно душа Джона перетекает сквозь пальцы и обволакивает Шерлока. Это лучше, чем во Вторник под Дождём, по-другому – поцелуй благоговейный и жадный, и пылкий, и щемящий. Вот чего, вот чего он всегда хотел, чёрт возьми, да, прекрасно, пленительно, как тройное убийство во вторник, как лобовое столкновение в замедленной съёмке. Это должно было случиться не так. Шерлок, которого имели приблизительно тридцать шесть раз в разное время, разными способами и разные люди, к которым у него не было ни малейшей привязанности, представил и предусмотрел все самые вероятные комбинации факторов, которые привели бы к печальным последствиям секса на одну ночь с Джоном. Но даже в самых смелых своих расчетах он никогда бы не додумался до такого – это должно было быть грубо, в порыве адреналина, а затем неловкость и отчуждение. Но никогда так, как сейчас, когда Джон так на него смотрит, такой же разбитый как он сам, и так нежно гладит по щеке большим пальцем, что Шерлок уверен, что на сей раз он уже точно, действительно, окончательно умер. – Джон, – Шерлок разрывает поцелуй, чтобы набрать воздуха. – Господи! – Шерлок, я не берусь сейчас читать твои мысли... ты не мог бы... ты этого хочешь?        Я не хочу, чтобы ты изменял невесте.        Я не хочу, чтобы ты был полон раскаяния в день своей свадьбы.        Я не хочу узнать, каково это, когда ко мне прикасаются как к дорогому фарфору, после того как жизнь била меня столько раз, – а потом никогда не испытать этого вновь.        Я не хочу, чтобы мне пришлось отдавать тебя, даже если мы вместе во всех остальных вселенных, кроме этой.        Я не хочу постоянно думать, что ничто на земле не даёт мне права быть сейчас здесь с тобой. – Нет, я этого не хочу, – выдыхает Шерлок и, прежде чем лицо Джона успевает вытянуться, заканчивает Нехорошо, зато честно: – Я хочу сочинить сонет тому человеку, который чуть не убил тебя в Афганистане. Джон прищуривается, и его губы трогает улыбка, та самая, от которой мир Шерлока начинает сиять ослепительной летней надеждой: – Ага. Отлично. Прямо Китс, "Ода снайперу повстанцев". – Ты само совершенство, – то ли усмешка, то ли всхлип, но второе, кажется, ближе к правде, и Шерлок не понимает, отчего в его горле этот жуткий спазм. – О боже, – Джон вновь накрывает его губы своими, – вовсе нет. Это должно было случиться не так – точнее, вообще не должно – и всё же оно происходит. Прежде, ни разу за всю его жизнь, секс как таковой не казался Шерлоку чем-то Хорошим, но поцелуи – поцелуи с Джоном по крайней мере – были потрясающими. И когда Джон начинает очерчивать пальцами выступы его тазовых косточек, и... боже, ты не представляешь, как давно я об этом мечтал, чокнутый сукин сын, и Шерлок уже лежит на спине, прижатый к матрасу, он может думать только о том, как бережно Джон проводит своими губами по каждой родинке на его теле, от шеи до слишком впалого живота. Но только когда Джон ртом, зубами и пальцами стягивает с него брюки вместе с бельём так, что откуда-то из самой глубины существа Шерлока вырывается стон, а его член вспыхивает жаром, и... о боже, да, дай мне тебя послушать, да, вот так, – тогда Шерлок понимает, что это, видимо, не тот секс, какой он знал прежде – это нечто совсем другое. И это Хорошо. В остальном он разберётся после. Уже семь... восемь лет – думает он, пока Джон ведёт носом по его подбородку – он не занимался тем, другим сексом и не отсасывал какому-нибудь дилеру в грязном отеле за пузырёк таблеток и блестящий новенький шприц, но вспомнить технику не составляет большого труда. Шерлок хранит смазку в прикроватной тумбочке, строго для ночей после особенно удачных расследований. Он исключительно хорошо знаком с анатомией человека, и ловкость его музыкальных пальцев не остаётся без внимания, а также без громкого одобрения со стороны Джона. Шерлок отлично целуется, у него прекрасные губы и талант к получению специфических данных о том, что именно нравится Джону, это когда, например, Шерлок стонет вокруг Джонова члена, пока Джон сжимает в кулаке его волосы и толкается ему в рот. Но Джон имеет репутацию “три континента” не напрасно, Шерлок осознаёт это позже, забыв как дышать, когда Джон снова оказывается сверху и когда наконец заменяет два своих пальца внутри Шерлока своим членом, и тягучая сладость внизу живота скручивается в тугую пружину. И тут комната начинает терять очертания – не из-за того, как Джон продолжает его целовать, как в тот раз под дождём, и не из-за восхищённого шёпота, жарко ласкающего его кожу, боже, да, вот так, ты даже не представляешь, как чертовски прекрасен с моим членом в тебе, так бы и смотрел, но из-за чего-то... ещё. Эта мысль приходит к нему в тот момент, когда Джон кончает с протяжным стоном, падая влажными волосами ему на плечо, и Шерлок думает только о том, что должна быть причина тому, что ты всё ещё жив, и вот, это она. А потом Джон снова обхватывает его рукой, всё ещё оставаясь в нём, и Шерлок, переполненный Джоном и сильными чувствами, и всевозможными эндорфинами, едва не бьётся в конвульсиях от желания, и кто-то всхлипывает у самого уха пожалуйста, Джон, пожалуйста, и после ещё нескольких ловких прикосновений Шерлок чуть не ломает шею, выплёскиваясь себе на живот, на Джона, и простыни, и что-то ещё стекает из глаз по щекам, и в лёгкие перестаёт поступать кислород. Следующее, что помнит Шерлок – его щека прижимается к бедру и пижамным штанам Джона. ...Поправка: это шерлоковы штаны на Джоне, теперь влажные под его щекой – и пальцы, бережно перебирающие его волосы. Шерлок делает судорожный вздох – когда вообще он начал так дышать, и с каких пор это успело стать нормой? – после чего опять закрывает глаза, ещё крепче вжимаясь лицом в бедро Джона. Джон сидит, привалившись к изголовью шерлоковой кровати, одетый в шерлоковы штаны и его же мягкую футболку. Шерлок, ощупав себя, понимает, что на нём самом теперь тоже пижамные штаны и футболка, а именно, футболка Джона, извлечённая, по всей видимости, из его тщательно систематизированного комода. И его дрожащее тело укутано в одеяло. Джон восхитительно расслаблен, он источает тепло, секс, окситоцин, дофамин, серотонин, но главное, нечто ещё, что Шерлок мечтал бы однажды принять, но никогда себе не позволит, и мысль об этом убивает его. – Тише, тише. Всё в порядке. Всё хорошо. Не будь идиотом, я знаю, что всё хорошо – Так... Не знаю, понимаешь ли ты, как долго уже находишься в таком состоянии... Да, разумеется, я идиот, и я знаю, что ты знаешь, что всё хорошо, – говорит Джон... прочь из моей головы, так ты делаешь только хуже и ещё больнее. – Однако, этот твой ступор уже начинает немного пугать. Так что, если не затруднит, не мог бы ты просто... Шерлок, скажи хоть слово... подай сигнал? Ну хоть что-нибудь. Просто дай знать, что ты в порядке. Шерлок поднимает голову и смотрит на Джона. Джон восхитительно растерзан, растрёпан и прекрасен, и одет в вещи Шерлока. – На тебе моя футболка, – наконец отвечает Шерлок охрипшим голосом, потому что это проще, чем ты знаешь, что всё было лучше чем хорошо, теперь Джон полностью попадает в фокус. – Знаешь, а я носил твою последние года два. – И как только ты снимешь эту, я впитаю её ткань своей кожей. Пауза. Джон немного сдвигается, и теперь его рука невесомо скользит по изгибу бедра Шерлока. – Хм, ну, это уже не новость. Парамедики нашли тебя в ней, когда ты на днях чуть не умер, что, между прочим, ужасно. – Голос Джона начинает звучать глухо, как сквозь пуховые облака. – Твой брат не дал им разрезать её, он нарочно её сохранил, сообщив мне, что меня вышвырнут из страны, если я хоть кому-нибудь расскажу об этом, так что тебе лучше не поднимать эту тему на ближайшем семейном обеде. Затем он отдал её мне, пока ты был в интенсивной терапии, а я в ответ... Шерлок... чёрт, я хочу объяснить ситуацию, прежде чем ты однажды услышишь это от него: ты находился между жизнью и смертью, стояла глубокая ночь, и я был жутко зол... – Ты сказал ему, что хотел бы, чтобы на этот раз я действительно умер. Джон напрягается, но в словах Шерлока не слышно ни тени обиды или смущения. Он чуть приподнимает голову, наконец оторвавшись от бедра Джона, и смотрит в окно, за которым виднеется лондонское небо и полная луна. – Да. Я так и сказал. – Когда я пришёл в себя, твои чувства были достаточно очевидны. Смерть... – тон Шерлока становится непривычно отстранённым, – была бы во всех смыслах милосердием. Ты был зол. Это была естественная реакция. В конце концов, всё рано или поздно умирает. Всё сделано из углерода, просто некоторые из нас, кого жизнь забыла, склонны возвращаться к своему естественному состоянию скорее, чем остальные. Всё умирает. Даже эти... Шерлок с сомнением хмурится. ...светящиеся точки на небе – ...эти... штуки. – Он делает жест в сторону окна. Странно, ведь он совершенно уверен, что знал довольно много про... – ...звезды? – А что с ними? Шерлок не знает. Потому что, лихорадочно перескакивая глазами со звезды на звезду, он не может назвать Ни Единой. – Я не помню их названий, ни одного. – Голос Шерлока подскакивает до одиннадцати по десятибалльной шкале паники, потому что такого не может быть, невозможно, на этот раз всё произошло бессознательно, но каким образом... – Ты же никогда их не знал, паршивец. – Чушь, чушь, чушь и ещё раз чушь. Как тот, кто называет себя учёным, может на самом деле не знать базовых принципов и законов Вселенной? Разумеется, ты говорил с моим братцем и уже в курсе всей важности и глубины моей детской одержимости Солнечной системой. Способ справиться с тем, что случилось с... другом детства и что я предпочел бы не обсуждать. У всех они есть, эти способы, в смысле. Однако, потом всё пришлось удалить, как часто бывает. Но я начал вспоминать это снова, взамен важной информации, понимаешь. А теперь – нет, ничего, всё пропало. Ты необратимо повредил жёсткий диск, поздравляю, надеюсь, ты рад. Где-то через три улицы начинает выть сирена. Джон машинально поворачивается на звук и смотрит в окно. И когда Шерлок следует за его взглядом, смотрит на уставшие черты его лица, вдруг происходит озарение, столь удивительное и прекрасное, что это похоже на взрыв сверхновой или слияние галактик. Джон смотрит на звёзды за окном точно так же, как в первый раз смотрел на Шерлока, полон трепета и восхищения. К чёрту сверхновые, думает Шерлок и сразу удаляет их – теперь уже сознательно – вот то, что стóит запомнить. – Ты удалил целую Солнечную систему ради меня, – заключает Джон. – Господи, а ещё говоришь, что не романтик. – Очевидно. – Шерлок комкает в пальцах ткань своей футболки, и его голос больше не дрожит и не срывается, совсем. Но Джон понимает, чтó это значит для Шерлока – этот момент, это признание – и вместо того, чтобы продолжать разговор и произносить слова, которые будут пусты в сравнении с этим, Джон просто молча гладит костяшками пальцев его по щеке. И Шерлок, потрясённый и счастливый, глубоко вздохнув, закрывает глаза. – В Афганистане есть одно место, – произносит Джон наконец, мягко и невероятно тихо, – под названием Голубая мечеть. Я был там однажды проездом, внутрь не заходил, но видел снаружи, и это великолепно. Там всё из мозаики, представляешь. Миллионы кусочков всевозможных оттенков синего. Глядя на неё, будто видишь, как солнце встаёт над пустыней, просто... поразительно. Знаешь, напоминает мне тебя. По необъяснимой причине Шерлок тяжело сглатывает. Кажется, в горле застряло что-то размером с гаечный ключ – странно, ведь это всего лишь военная байка из другой жизни, когда они ещё не знали друг друга. Но говоря это, Джон перебирает пальцами волосы Шерлока и смотрит на звёзды, которые теперь ни один из них не может назвать, и Шерлок у него на коленях, в тепле и уюте, чувствует себя дома. – Да, но как получается, что ты не видишь кусочков? – спрашивает Шерлок заплетающимся голосом, уже засыпая. – Не знаю, любимый, – отвечает Джон, и ясно слышно, как у него перехватывает дыхание, – я просто вижу тебя.

*

Наутро Шерлок просыпается один в своей постели и слышит... ничего… молчание. Великолепно. Он плотно укутан в шерстяной плед из гостиной, хранящий отчётливый аромат томительных вечеров с телевизором и китайской едой, множества стаканов виски и ироничных взглядов за спинами у клиентов. Футболка Джона по-прежнему на нём. Шерлок слезает с кровати и потягиваясь перед зеркалом видит последствия прошлой ночи: распухшие губы, раздражение от щетины на подбородке, синяки, оставленные пальцами Джона у горловины его же футболки, ещё – когда Шерлок приподнимает её – и на рёбрах. Шерлок похож на избитый труп. Это потрясающе. Как заворожённый, Шерлок прикладывает трясущиеся пальцы к темнеющим отметинам, не в состоянии унять дрожь в руках. Если бы Джон взял лезвие и вырезал собственные инициалы в межрёберных промежутках, было бы идеально, каждый раз глядя в зеркало, я бы видел напоминание, что однажды принадлежал ему, и мне бы этого хватило – нет, но должно хватить – и это было бы восхитительно, это было бы… В ванной шумит вода – душ, и там, должно быть, Джон. Шерлок хочет присоединиться к нему, но вместо этого падает обратно на простыни. Ты сломал меня, хочет он сказать, но это неправда, ведь он ещё помнит, чтобы образовалась звезда, туманность сначала должна сколлапсировать, но сейчас... блять, сломал или, наоборот, исправил? Вечный вопрос, на который у Шерлока нет ответа. Он снова уютно заворачивается в плед и устремляет взгляд в потолок. Лопасти вентилятора напоминают крылья ветряной мельницы. Вкус Джона, ещё оставшийся на языке, тает, будто сахарная вата, снова навевая на Шерлока сны, сотканные из паучьего шёлка и тёплого летнего бриза. Спустя совсем немного времени его макушки мягко касаются губы. – С добрым утром. Джон прижимается лбом ко лбу Шерлока, и Шерлок прилагает усилие, чтобы не заурчать, когда тот проводит пальцем вдоль его подбородка. Джон пахнет шерлоковым гелем для душа – эвкалипт, кедр и камфорное дерево – и всё ещё немного влажный, усталый, и смотрит с опаской, как будто Шерлок в любой момент может разбиться. Поверх рубашки на Джоне надет кардиган, в котором он был вчера вечером, и вся его одежда измята самым приятным и прекрасным образом. – Ты как рождество. И кашемир. И порох. – Убийственно. Самый опасный человек Лондона прямо у меня в спальне. Джон ласково тычется носом в нос Шерлока, после чего целует самый краешек его улыбки: – Ив Сен Лоран. Идёт не тебе одному, паршивец. Рука Шерлока находит верхнюю пуговицу воротника Джона, затем футболку под ним. Касаясь пальцами ткани, он снова с удивлением узнаёт смесь хлопка и кашемира и чуть приоткрывает глаза, чтобы увидеть вырез одной из своих футболок, скрытой под одеждой Джона. – На тебе... моя футболка? – М-мм, да. Ты против? – Нет, разве что, ты явно нуждаешься в новой одежде, если присваиваешь мои вещи. Напоминаю, карточка Майкрофта всегда наготове. Тёплое дыхание Джона касается щеки Шерлока. – Нет. Вещей у меня хватает. Но эта... Эта теперь моя. Всё равно у тебя их здесь целая куча, таких же 20-фунтовых серых. Или шиферно-серых, как ты их называешь? Шерлок знает, что Джон не нарочно. Просто невинное замечание. Но стоило вспомнить про цвет – а именно, цвет их свадьбы – и краткое счастливое наваждение Шерлока разбивается, как о цементную стену, и события прошлой ночи наконец предстают перед ним во всей очевидности:        1) Джон Ватсон занимался с тобой сексом и изменил своей невесте        2) невесте, которую ты вообще-то одобрил        3) невесте, которая должна подарить ему жизнь, которую он заслуживает        4) невесте, которую он любит и которая также любит его        5) невесте, которая является единственной причиной, почему ты сейчас это делаешь. И это. Уже. Слишком. Есть бесконечное множество полутонов между чёрным (Нехорошим) и белым (Хорошим), и серым (Сомнительным), и для каждого из этого множества есть название. Но то, что произошло между ними, не имеет названия. Это Нехорошо, Шерлок знает, знает, борясь с подступающими слезами в надежде, что Джон не заметит, как колотится его пульс и как он часто моргает, потому что романы на стороне почти всегда плохо кончаются. Шила в мешке не утаишь, папочка понял это, когда Шерлоку было пять лет. Где-то есть Шерлок, чья жизнь состоит из заветных, невыразимо нежных прикосновений, и ссор, после которых он зарывается лицом в обивку дивана и не говорит с Джоном по нескольку дней, и ленивого секса в воскресное утро, когда губы Джона скользят по его затылку, пока Джон входит в него, томительно медленно, выдыхая у самого уха, да, прикоснись к себе, боже, вот так и хочешь пожёстче?... а-ах... да – отвечай мне "так точно, сэр!", и Шерлок тут же кончает. И ночей, когда Джон видит во сне реки крови, бегущие по песку или лондонским мостовым и просыпается весь в поту, морщась и уверяя Шерлока, что всё в порядке, а потом отворачивается, но Шерлок всё равно протягивает к нему руку и нащупывает запястье (якобы для того, чтобы проверить пульс). Там бывают ночные погони, ухмылки на местах преступлений, там у Шерлока перехватывает дыхание, когда Джон выходит из примерочной "Харродса" в тёмных джинсах и простой голубой рубашке. Где-то есть Шерлок, который живёт такой жизнью. Только не здесь. Шерлок понимает, что с ним что-то не так, по тому, как вдруг изящно обозначаются морщины на лбу Джона, когда тот бережно заключает в ладони его лицо. – Эй, эй, – шепчет Джон, поглаживая бровь Шерлока большим пальцем. – Вернись ко мне, прекрасный безумец. Вот так. Давай, дыши... Знаю, что в последнее время слишком часто об этом прошу, зато теперь у тебя должно хорошо получаться. Что происходит там внутри? Всё, хочет ответить Шерлок, он разрывается надвое, потому что ему вообще не предназначались эти моменты нежности, эта грань жизни, и его сердце обливается кровью, боже, я не думал, что так получится. – Ты не хотел быть тем, кто изменяет своей невесте за два дня до свадьбы. Это продолжается меньше суток, а я уже успел сломать тебя. В тяжёлом вздохе Джона явно слышится сожаление – сожаление, потому что он явно никогда не хотел этого, никогда не хотел тебя, просто так вышло, он никогда не любил тебя, никогда, с чего ты вообще взял, что он может тебя захотеть, и какого хера ты натворил, всё это было ошибкой... – Верно. Я пока сам не во всём разобрался. Но ещё я не хотел быть тем, кто вынужден смотреть, как... самый дорогой ему человек умирает, потому что думает, что не заслуживает любви. Я не мог решить, какой грех будет больше. Рот Шерлока жалко кривится и, предчувствуя неминуемый уродливый всхлип, он роется в своём мысленном лексиконе в поисках правильных слов, и не может найти, потому что это полная бессмыслица, его будто подвесили за сердечные струны, но только с одной стороны, как сломанную марионетку. И хуже всего, что пока Шерлок пытается что-то сказать, Джон наклоняется к нему снова и… – Ты собираешься поцеловать меня, – удаётся выдавить Шерлоку. – Не надо. У нас ничего не получится... этого не должно было произойти. Если я тебе хоть немного небезразличен, а я думаю, что… Шерлок так и не узнаёт, чем собирался закончить фразу, потому что Джон мягко накрывает его рот поцелуем. Джон целует его всерьёз, и Шерлок не может дышать, потому что его уносит в открытое море, поцелуи падают на морщинки на его лбу и на щёки, и веки, снова и снова, и снова, как те штуки на небе.

*

Позже тем днём Шерлок панически дышит в подушку шестнадцать минут. Как бы мозг ни старался отвергнуть почти всё Хорошее в его жизни в пользу здравого смысла, Шерлок не может ничего удалить. Нет, не то чтоб не может... не хочет. Не хочет. Не хочет.

*

Позже тем днём, после того, как он подышал в подушку шестнадцать минут, затем взял себя в руки, принял душ, выпил ежедневную чашку чая от миссис Хадсон и сел за письменный стол в гостиной, чтобы написать то, что обещает стать самым трудным произведением “литературы”, которое он когда-либо пытался создать (начинающееся с "Обожаю расследования!!!! Велоспорт – это так увлекательно!!!!!"), Шерлок переводит глаза на свой мёртво молчащий мобильный. Однако. Так быть не должно. Поэтому он не допустит, чтобы так было и дальше. Схватив телефон, Шерлок начинает печатать: Закончил с твоей статьёй. Ты найдёшь в ней большое разнообразие нарушений грамматических норм и злоупотреблений словами. Не торопись, хорошо всё проверь. ШХ Шерлок кладёт телефон обратно на стол и собирается встать за второй чашкой чая, когда слышит дребезжание на деревянной поверхности, и... Джон Ватсон (1) О, я почту за величайшее счастье и честь. Шерлок припадает к экрану, не в силах сопротивляться окситоцину, словно калёным железом пронзившему грудь. Немного сложнее, чем можно было подумать – видеть, как имя любви твоей жизни всплывает на экране мобильного, что ты носишь у сердца, со словами, которые предназначены только тебе. Это был сарказм, к твоему сведению. Разумеется. ШХ Шерлок отключает мобильный, предупреждая ответ, который, он знает, никогда не последует. Он бы мог продолжать разговор, если бы захотел. Но верно, легче не говорить, так было всегда, потому что Джон Ватсон знает, что это делает с Шерлоком – видеть, как человек, которого любишь, не выбирает тебя, и что при этом случается с сердцем. И если нелюбовь к Шерлоку это на самом деле любовь к нему, тогда, конечно, он так и поступит, ещё сотни раз. У тебя вкус фейерверков, то, к чему можно приблизиться, но нельзя взять себе. У тебя тридцать два жутких свитера, и я хочу все их сжечь. Я бесповоротно влюблён в тебя, а ты одновременно любишь и не можешь любить меня. Но если так надо для твоего счастья и безопасности, и если мы вместе на каждом прочем полотне мультивселенной, тогда оно того стоит, целой жизни и тысячи следующих. После полудня, мирно задремав на диване, Шерлок видит во сне вращающиеся ветряные мельницы, нити мироздания, разрывающие их на части, и вереницы белых тюльпанов – прощение за все те шаги, которых он так и не сделал, тысячи.

*

(Они сидят за кухонным столом и едят ранний ужин, приготовленный Мэри. Напряжение, соединившее их невидимой нитью с самого утра, когда Джон, прямо с Бейкер-стрит, приехал в клинику, никуда не исчезло, хотя, первое, что он сделал вернувшись домой, – принял душ, чтобы смыть “Ив Сен-Лоран” и Шерлока Холмса. Это ничего не меняет. Смыть с себя Шерлока уже не получится. И вот Джон сидит на их стерильной кухне, светлой и лишённой лабораторных приборов, или частей тел, или того хмурого, блестящего, разбитого создания, которому принадлежит неопределённая часть его самого, и намазывает масло на кусок хлеба – домашний хлеб Мэри – серебряным ножом по сливочному крему, когда... – А знаешь, он ведь всё ещё любит тебя. Джон поджимает губы и наконец переводит взгляд на Мэри. Он старается, чтобы его тон был ровным и лёгким, лёгким, как взбитое масло – жёлтое, любимого цвета Шерлока... – Да, это несложно заметить. Но… знаешь, здесь другое, он просто не способен на такие чувства. Никогда прежде ложь не давалась Джону настолько трудно.)

*

Некоторое время спустя, под светом своего ноутбука с шестнадцатью недописанными абзацами на The Science of Deduction, которые Шерлок предпочел бы озаглавить "Проблема шовинизма в велоспорте" – в отличие от названия для Джона "Ад на колесах" – Шерлок просыпается, словно от толчка, с резким вздохом возвращаясь к жизни как раз вовремя, чтобы увидеть, как его брат подносит к губам третью чашку чая. – О, байронический герой проснулся, – начинает Майкрофт, усаживаясь в кресло Джона и с нарочитой педантичностью опуская чашку чая на стол. – Полагаю, поздравления будут уместны. Я насчёт дела "Тур де Франс". Хотя, конечно, ты мог бы обойтись простым разбором фактов – печально. Шерлок чуть не падает с дивана, гневно приводя себя в сидячее положение. – И с какой стати, – Шерлок проводит рукой по своим спутанным кудрям, – ты вламываешься в мою квартиру, смотришь, как я сплю, наверное, минут сорок пять, завариваешь себе чай из моего чайника, только чтобы сказать мне это? – Ошибаешься. Полагаю, я пришёл лишь затем, чтобы поупражняться в приятных вычислениях. – Вместо прямого ответа, Майкрофт просто поворачивает голову к окну – солнце только начинает садиться – и молча указывает подбородком в направлении... чего? – Персей, – произносит Майкрофт, но... пальцы Джона скользят по выступу тазовой косточки, – Андромеда, – Лёгкое прикосновение ресниц Джона к его собственным, – Скорпион? Что за...? – Это что, игра? – Шерлок раздражённо моргает. – Эти слова имеют к чему-то какое-то отношение? Может быть, к очередной твоей диете? – Это звёзды, – цедит Майкрофт, поворачиваясь к Шерлоку с абсолютно нейтральным выражением лица. – Хотя достаточно одного взгляда на тебя, чтобы понять, что ты неосознанно удалил их ради кое-чего другого примерно двенадцать часов назад. Я же просил тебя не впутываться. Шерлок проглатывает… что... стыд? – Разве я слушал тебя хоть когда-нибудь? В лице Майкрофта что-то неуловимо меняется, и, пусть никто другой бы не заметил, Шерлок видит, как черты брата на миг омрачает тень сожаления. – Однажды, – отвечает Майкрофт, крепко сжимая ручку зонтика, – когда тебе было лет шесть. Я, в подростковой гормональной вспышке... строгости, сказал тебе правду о Редбёрде, что он не резвится с друзьями в каком-нибудь уютном загородном парке Сассекса, а лежит гниющим трупом под землей. Ты слушал. Возможно, даже слишком хорошо. Шерлок открывает рот, чтобы возразить, поскольку сейчас не время вспоминать о грёбаной собаке, когда любовь всей его жизни женится меньше чем через 24 часа, и его брат прекрасно понимает, что означают эти багрово-аметистовые метки у горла Шерлока и кто именно их там поставил... прежде чем разобрать Шерлока на части своими пальцами и ртом, и членом, а затем просто держал в объятиях, чтобы он в самый первый раз смог собрать себя заново. – Честно говоря, – продолжает Майкрофт, – я бы хотел, чтобы ты никогда больше меня не слушал в таких делах, но, кажется, на этот счёт есть умная цитата, верно? "Как только вы доверитесь себе, вы поймёте, как вам жить". – Хм, и снова Гёте, – парирует Шерлок, поджимая губы, чтобы сдержать слабую улыбку, затеплившуюся у него внутри, – Печально, да? Будь у меня лишнее время, я бы написал диссертацию, противопоставляя все его идеи твоим. Может, не сейчас, может, лет через десять. – Сдаётся мне, по твоим собственным словам, твои дни были сочтены ещё в девятнадцать. – Может, я передумал. Он знает, что Майкрофту нет нужды спрашивать почему. Тот факт, что Шерлок даже не попробовал прикрыть своё абсолютно развращённое тело, говорит сам за себя. И дело здесь не в том, что он никогда не перестанет безнадёжно любить Джона, или что Джон никогда не выберет его (или Шерлок никогда ему этого не позволит), а в том, что прошлой ночью, когда Джон зарылся пальцами в его волосы и тихо с ним говорил, Шерлок впервые в жизни чувствовал себя настолько разбитым, но при этом настолько в порядке. – А теперь, – продолжает Шерлок, – ты изречёшь своё обычное "забота – это не преимущество" и велишь приспешникам перетряхнуть мою квартиру в поисках бог знает чего? Майкрофт цокает, качая головой. – Ох, братец мой, я с радостью вернусь к нашим обычным словесным пикировкам, и ты, как мазохист-любитель, уверен, очень скоро спровоцируешь меня на это. Но если бы ты только видел, как отчаянно ты сейчас хочешь жить впервые с тех пор, как вернулся. Шерлок едва не захлёбывается воздухом. – И что, чёрт возьми, я должен на это ответить? – Может быть, расскажешь мне, как продвигается свадебное произведение? – Закончено, спасибо большое. – Точнее, почти закончено. Или, по крайней мере, в большей степени, чем двенадцать часов назад. – А можно узнать, как именно ты решил эту маленькую проблему? Шерлок смотрит на свои пальцы. Когда я лежал там прошлой ночью, головой на его коленях, его сердцебиение было нормальным, и был этот тихий ритм, три четверти, как вальс. Так бывает всегда, когда мы вместе – даже если Вселенная разлучает нас – всё становится правильно. – Отсутствие аритмии. – А-а, – тихо соглашается Майкрофт, и Шерлок уже не помнит, когда в последний раз взгляд брата настолько смягчался. – Звучит неплохо, действительно.