Песнь о северном море

— Самоубийственно, до глупости самонадеянно, смешно, самоуверенно, — бубнела под нос, спрятавшись лицом в материи единственной подушки, — крыша едет, дом стоит, царь в голове умер от безнадёги, ветер дует, свистит, последние мозги выветривает... Обречённо промычала, обтираясь носом о наволочку. Как бы я не была уверена вчерашним вечером, как бы не билась пяткой в грудь в приступе заигравшей гордости, как бы не кичилась важностью своей жизни — всё то был дохлый номер. Вот уже утро, вот и игравшие на нервах минуты прошли, иссякли, как иссякают последние секунды перед концом учебного дня, вот и закончился неприятный разговор с пугающим человеком, вот и настали часы ожидаемого самобичевания. Которые я ждала с предкушением горького послевкусия, которое остаётся после тщательного пережёвывания грейпфрута. Мне стало страшно. Это так, в три слова. Чёткое понимание, приходившее как назло слишком поздно, с поворотом в триста шестьдесят градусов дало мне бомбезный подзатыльник. И эта самая осознанность, где я нахожусь, с кем я нахожусь, когда, в какое время, почему я тут нахожусь, славно, по-доброму и невзначай заняла все мысли, каждый закуток сознания, проникла в чувства и заставила думать о глупости, ничтожности и смехотворности моей, чёрт возьми, персоны. И за недолгие после пробуждения минуты я докатилась до того, что перебрала все варианты моего внезапного исчезновения, неожиданно появившейся аллергии на людей, причины, почему я не помню весь вчерашний день, симптомы того, что у меня так-то проблемы с памятью. Ну, не знаю, побилась бы головой об стену, посмеялась бы истерически и стояла бы и смотрела в одну точку. Чем не дура? Точно! Можно же сказать, что я могу вести себя неадекватно! А причин не знаю! Просто родилась такой. Провопила в подушку, повторяя губами все те маты, которые посыпались в голове на мою бедовую личность. В это никто не поверит!.. Но надежда всегда умирает последней? Вот и я резко прониклась ею по поводу того, что про меня быстренько забудут и что сочтут приятным миражом, сном, пришедшим под светом ярких звёзд прошлой ночью. Чтобы никогда, слышите, никогда про меня не вспоминали! Никогда и во веки веков. Аминь. Ведь ничего другого и не оставалось. Ну не скажу же я при встрече, что ему показалось, что я над ним издевалась? Не скажу же..? Что-то мне подсказывало, что я вытворю дичь похуже. — Ана, сколько можно спать? Ты не отдыхать сюда приехала, — бухтела Тордис, находясь прямо-таки за тонкой занавеской, судя по звукам, перебирая что-то жутко мелкое, но тяжёлое. Уравномерила дыхание, как у спящего, и закрыла глаза. На улицу выходить категорически не хотелось, ведь в те утренние, полусонные минуты мне хотелось лишь одного: исчезнуть. Ведунья громко цокнула языком, не слыша скрипа от тяжёлого отскребания моего тела от кровати. — Если ты сейчас же не встанешь, то останешься голодной на весь день. Лениво приподнялась на локтях. Было несколько причин, почему я могла встать, будучи сонной и притом уставшей: завтрак, обед и ужин. Кушать я любила, хорошо покушать — подавно. Так что перспектива ходить голодной, отпугивать от себя людей незатейливыми симфониями желудка, краснеть, прятаться от любого общества и ходить скрючившись мне показалась слишком непривлекательной. К слову, было нечто, спать в одной постели с почти незнакомой женщиной, которая тебя планомерно терраризирует. — Надеюсь, оно того стоит, — как дряхлая старушонка, переживавшая насчёт своих больных коленей, села, согнувшись вопросительным знаком. — Не драматизируй. Передразнила тон блондинки и сморщилась. А после, с усилием поднявшись на ноги, чуть не умерев от того, что в глазах потемнело, нехотя и показательно лениво познавала неизведанные земли этой крепости: искала, где умыться, почистить зубы и сходить по делам. Стыдно признаться, но как только я увидела наземный туалет с, внимание, дверью, то не применула счастливо улыбнуться и протянуть победное "да". Тогда я чувствовала себя победительницей в этой игре, знающей всё наперёд и потому словившей абсолютное спокойствие. Но когда дело дошло до одежды, то всё пошло по прописанному сценарию. Тордис расщедрилась и дала мне не стремное платьице, а стремное платьице с бирюльками у низа бретелек. Ткань мне категорически не нравилась, напоминая материю мешков для какой-нибудь крупы, обувь, пусть и была на вид не столь ужасной, поначалу сдавливала ноги, и я по счастливому стечению обстоятельств в кратчайшие сроки стала обладательницей болезненных мозолей, и потому к новой обувке я отнеслась с подозрением. Она мне тоже совершенно не понравилась, но высказать свои возмущения по поводу неумения здешних людей делать одежду из какой-нибудь органической херни, а обувь не из настоящей кожи, а из кожзаменителя, что-то не решилась. Зато теперь я была что-то вроде дивы в этом столетии. Модницей. С безнадегой выдохнула. Всё, данное мне ведуньей, конечно, было не одеянием особо нищих и грязных рабов, но всё равно приходилось мне не по душе. Ощущала я себя какой-то самозванкой, которая нагло пользовалась добротой ведуньи. И потому в груди щедрыми потоками разливалась неуверенность из-за нескладности внешнего вида, из-за его комичности на всей моей фигуре, что даже мне самой захотелось потешиться над собой, завалить тонной оскорблений и неприятных шуточек. Просто хотелось удавиться. Ведь, по факту, было пугало, а стало — пугало с украшением. — Что это за гадость, Тордис? — не выдержав давления не самой лучшей стороны моей личности, отвела глаза от одежды, прикрыв их, и быстро спросила, сама не понимая, что таким образом насмехаюсь над вкусом блондинки, и нервно прикоснулась к холодному украшению, водя пальцем по округлой поверхности. — Фибула, неблагодарная ты чертовка. Она, между прочим, мое любимое украшение. Стоящее. Не то что эти бусы и браслеты. Напрасная трата серебра, — в конце только сплюнуть не хватало. Усмехнулась решительности Тордис, но промолчала. И сразу же, недовольная собой, поджала губы. Ненавидела я эти глупые, совершенно не нужные мысли насчёт чужого мнения обо мне. Ненавидела, когда невольно сравнивала себя с другими, определённо гораздо лучшими, чем я, когда как специально думала о красоте внешности других, тогда как сама явными особенностями не отличилась, когда до панического страха рассуждала о том, как меня видят люди, как воспринимают, как тайком смеются и показывают вслед пальцем. Ненавидела, когда подобные фантазии резко приходили и долго не уходили. Всей своей душой. Ненавидела, потому что понимала, что не настолько я важна и значительна, чтобы меня обсуждала каждая собака на деревне. Но что обо мне подумают здесь? А примут ли меня? А вдруг тот здоровяк уже всем растрепал, какая я глупая?.. А может увидят меня и скажут, чего чужую одежду нацепила? Своей нет? Нервно закрутила волосы на палец. Хватит накручивать себя, Насть. Ты тут вообще чужая и принимать тебя, скорее всего, нормально нигде не будут. Так что легче смириться и не выделываться. Сжала челюсти, уничтожающе вперившись взглядом в никуда. Но я уже выделилась!.. Когда приплыла вместе с Тордис, когда говорила с Флоки, когда нахамила тому человеку, да я вообще везде успела!.. В голову даже пришла позорная мысль отсидеться где-нибудь на морском дне. Чтобы надёжнее. Сглотнула вязкую слюну. — А где мы кушать будем? — или, скорее, давиться едой, которую ты до определенного момента едой не считала. Сейчас вся надежда была направлена на получение хорошего ответа: в одиночестве, прямо здесь. — В стенах крепости есть специально отведенное место. Там и поедим, — Тордис покосилась на моё бледное лицо и с недоверием продолжила, — в кругу йомсвикингов. Лишь опустила голову, чуть глубже вдохнув воздух. Стыдно признаться, но этих йомсвикингов я боялась больше, чем ситуации, в которой оказалась. Как бы эти чудесные воины не были атлетически сложены, как бы они не были прекрасны внешне, в основном когда молчат, как бы я не чувствовала себя защищённо, пока находилась с ними на одном корабле, но сейчас, когда эти шкафы ходят по земле, дышат одним со мной воздухом, говорят и косо смотрят на меня, сейчас, в эту самую минуту я стойко и чётко ощущала перед ними страх. Без причины. Хотя как же без причины. Их много, что все и не перечислишь. Понимаю, что выгляжу как полностью неприспособленный к общению человек, но ничего не могу с этим поделать. Тордис скептически посмотрела на меня, когда я нервно заломила пальцы. — Я вот не пойму, ты чего так людей шугаешься? Серьезно боишься? — она эта спрашивала, будто бы сама не понимала. Уже сама на неё глянула критично, — просто понять не могу, чего бояться-то? Пока ты со мной, тебя даже Сигвальди тронуть не сможет. Да и вообще, ты чем-то недовольна? Я, между прочем, чуть ли не пятки твои облизую, а ты постоянно с постной рожей щеголяешь. Не могу я больше смотреть на тебя такую. Неужели тебя так воспитали? Грош цена таким роди... — Тордис. Испепеляюще вгляделась в голубые глаза. На лице нет никаких признаков других эмоций, кроме как насыщенного презрения. Блондинка несколько удивлённо моргнула, не ожидав такого. Уничижительно усмехнулась. Я, конечно, не эталон женщины десятого века, и так-то в курсе этого. Но пускай ведунья что хочет про меня говорит, пускай даёт унизительные подзатыльники, пускай смотрит, как на недостойную её общества. Но про родных моих пусть лучше молчит. — Не говори так, ты многого не знаешь, — с оттенком осуждения прищурила глаза, — и судить меня не имеешь права. Я понимаю, что нормы здешнего поведения сильно отличаются от общепринятых у меня на родине, но я пытаюсь вжиться в роль человека, действия которого не будут вызывать стыда или смятения у коренного населения, а не просто сидеть на твоей шее, пусть пока последнее получается лучше всего. Я привыкла говорить об интересующих меня вещах или вовсе молчать, если тема не касается чего-то важного, но я не хочу, что бы обо мне судили, как обо мне судишь ты, Тордис, — вдохнула воздуха, окончательно выходя из себя, но всё ещё стараясь держаться, — и не нужно впутывать сюда моих родителей. Она не знала, что сказать. Я же не сочла нужным прерывать тишину. Ведунья думает насчёт произнесенных слов, поэтому не буду развевать туман её мыслей. В одном она, конечно, права: нужно менять манеру поведения. Хотя бы ради сохранения своей же жизни. Мало ли, что могут подумать другие, увидев не соответствующую здешним реалиям девушку? Цыкнула. И снова я думаю о том, что же могут подумать эти грёбаные другие. — Я просто хотела сказать, что тебе стоит быть чуточку увереннее в себе, — наконец нашлась Тордис, — тут таких как ты не любят. Затопчат быстро. Иронически улыбнулась. Надо же, не любят. А я-то думала, как богов превозносят. Переменила улыбку на доброжелательную. — Я всё понимаю, Тордис, и я правда буду стараться держаться достойнее. Она настороженно кивнула, и мы, наконец, вышли из дома. Ведунья подозрительно четко вела меня по определенному маршруту, постоянно мельком посматривая в мою сторону, видимо, опасаясь насчёт того, что я потеряюсь. Незаметно усмехнулась и, когда ведунья угрожающе резко повернулась, тут же натянула счастливую непонимающую улыбку. Сама же она недоверчиво подняла брови и отвернулась, поведя в каком-то настолько точном, насколько неизвестном мне направлении, что к персоне, носящей моё имя, даже пришла мысль, что Тордис точно знала дорогу. Она тут уже была? Неужели жила тут до деревни? Скорее всего, ведь она говорила, что откуда-то сбежала. Будь я на ее месте, могу без четкого знания ситуации сделать то же самое. Фантазия невольно уносила меня на оазис грёз, на котором я попала в тело ведуньи. В голове сразу стал строиться сюжет её жизни, как она родилась в доме зажиточных людей, жила, не зная голода, росла, не зная отказов, дружила и любила родных и близких сердцу; а в какой-то момент повстречала неизвестного мужчину, которому приглянулась красивая, светлая и улыбчивая девушка. Мужчина мне почему-то представлялся рыжим и непременно с густой бородой; был он высок, статен, где-то набожен, где-то скептик, но всегда величественен и горд. Виделось, как он был очарован Тордис, как она видела это, но не хотела замечать, как он добивался её внимания и как она смеялась над его попытками. Виделось, как ему всё надоело и он просто пошёл к родителям просить руки их дочери. А те, как насмехаясь над просьбами дочери не делать этого, согласились. Виделось, как Тордис, несчастливая, печальная и хмурая, выходит за него замуж, как рожает в муках ему детей, как чахнет с каждым днём, часом, минутой, секундой... А когда всё стало столь невыносимо, что хоть волком вой — она сбежала. Не помня как, не помня себя, но чётко оставив тот образ свободы и счастья до замужества в груди, слишком томительного, требующего немедленного возвращения, взлёта на отросших крыльях... Удивлённая шуткой сознания, из-под ресниц глянула на прямую спину впереди идущей. Пейзаж тут был заунывным, а осточертевшая пасмурная погода до конца решила добить своей серостью. Небо, серое-серое, земля, грязно-липкая на первый взгляд, домишки, сырые, готовые впитать в себя губками влагу — всё, чёрт возьми, давило своей непривычностью, чуждостью, непривлекательностью... Втянула воздух, а вместе с ним не до конца ушедшие в небытие сопли. Горло всё ещё саднило, но уже не так сильно, как вчера. Но даже общее состояние организма ухудшало атмосферу пугающего места. С нами по одной дороге шли многие йомсвикинги, уже облаченные в свою форму и упрямо не обращавшие на нас внимания, будто мой мысленный посыл уловили. Или какой-то приказ вождя, чтобы, например, Тордис себя как дома чувствовала. Но это только предположение. Огорошенная резко вспомнившимся событием, схватила ведунью за локоть и приостановила. — Тордис. Во рту пересохло, обветренные губы слиплись, и кое-как открыла рот. — Чего, Ана? — недовольно, несколько опасливо обернулась и изучила выражение моего лица. Нахмурила тонкие светлые брови. — Я не могу туда идти, — наверное, впервые смущённо потупила взор от воспоминания, постыдного и позорного. — Это почему же? — потупилась от скрытого за скепсисом возмущения и полуистеричных ноток, почти скрежетнувших воздух улицы. Черт, я не могу признаться ей. — Ну..это..немного... Ошарашенно уставилась на ведунью. Как же чертовски давно я не ощущала дрожащих челюстей, губ, и из-за того хренового состояния, когда ты не способен вымолвить ни слова. — Что ты немного? — спокойно, чуточку разрушительно и с щепоткой высокомерия вгрызлась в меня одними своими глубокими глазами, видимо, в голове уже отделив голову от шеи. Дышала она глубоко и явно пыталась сдерживаться. — Я немного... — испуганно уставилась на выражение лица, которое Тордис продемонстрировала впервые. Закрыла рот и сглотнула слюну, — вроде как, нахамила какому-то Тор..Токюлю, — специально проговорила под нос имя, грея надежду на то, что ведунья пронесёт его мимо своих замечательных ушек. — Что ты сделала? — на нас начали оборачиваться, но Тордис это маловато волновало, — что ты сказала? — она была выше меня и пригнулась, будто бы специально давя на меня своим ростом, — говори, Ана!. — Я..я послала..послала его. Опасливо наблюдаю за быстро меняющим своё выражение лицом блондинки. Замираю, когда оно застывает в маске гнева. — Куда ты его послала? — столько скрытого бешенства я никогда не видела в глазах другого человека. — Ну, куда же людей в курьёзных ситуациях посылают... — настороженно смотрю в оба, прикладывая руку к груди, в которой сердце, казалось, остановилось, — ...на хе.. — не успела договорить последнее слово, как первоочередно словила сильнейший щелбан по лбу. Жалобно прохныкала, ошалело накрыв место ушиба ладонью. — Шишка же будет, Тордис!.. — И пусть, и пусть будет! Чтобы неповадно было!.. — она замахнулась рукой, но я успела отскочить от подзатыльника, — ишь что удумала, просила же в истории не влипать! — из-за промаха она цокнула языком и сжала кулаки. — Оно само!.. и вообще, я — жертва обстоятельств!.. — язык я скоро откушу с таким количеством злости у ведуньи, которая кое-как не успела (никак боги на моей стороне) схватиться за мои короткие волосы. Отскочила от неё, как от прокажённой, чуть не упав на задницу. — Я тебе покажу жертву обстоятельств!.. я тебе покажу!. — она хотела обнять меня за шею приятным приёмом из борьбы, но я быстро выскользнула из-под ее руки и стремглав побежала в сторону входа в крепость. Оставалось только поражаться прыткости и ловкости ведуньи. — Стой, паразитка!.. — я слышала, как Тордис моментально развернулась и побежала, и я, после того как кончики её пальцев коснулись спины, так стартанула, как не бегала за всю свою жизнь. Мной можно было гордиться. — Ещё чего!.. я не самоубийца!.. — бежать и кричать было непросто, но я даже не устала, нет. Вход проскочила, как нечего делать. Тордис же не отставала. Вслед охранник крикнул нам парочку лестных слов (тираду, в которую я даже не вслушивались), потому что мы столкнули пару каких-то ящиков и понеслись дальше. Частые вдохи расширяли лёгкие, и вторые стали словно гореть синим пламенем, истлеваясь с кончиков. Колени предательски подкашивались, мышцы на ногах напряглись до предела. Состояние было схоже с тем, когда ты на последнем издыхании добегаешь последний круг, стараясь ускоряться сверх своих возможностей, но в ответ от организма лишь получаешь оттопыренный вверх средний палец. Дышать было непросто, ноздри уже заболели (что-что, а на боль в ноздрях я ещё не жаловалась) из-за холодного воздуха, а горло счастливо готовилось к череде особо мощного кашля. По большому скоплению мужиков в форме поняла, что я на правильном пути. Подумав, что всех, абсолютно всех преследователей можно запутать, попетляв между домов, резко свернула за угол и также резко со всей дури ударилась бедовым лбом о что-то чертовски твёрдое. Грохнулась на тут же занывшую задницу, чуть не долбанувшись затылком о землю, пытаясь шумно отдышаться ртом. Чёртова гравитация!.. Чёртовы ублюдки, стоящие на пути!.. — Стоять, я не договорила!.. — Тордис, судя по звукам, ибо в глазах моих было темнее ночи, завернула за мной и, чуть не споткнувшись о мою глубоко дышащую и все ещё не поднимающую головы персону, замерла. Тут же грубо подтолкнула носком мою голову, заставляя сесть. Промычала от боли унижения и повиновалась. Она сама еле воздух вдыхала, так ещё и закрыла меня, встав впереди, оставляя мне видок на её зад, не давая разглядеть, в кого я всё-таки врезалась. Шум в ушах вообще являлся сильной преградой для подслушивания разговора, но для соблюдения приличий я всё-таки шатаясь встала на ноги. А Тордис уже была недовольна. И понятно почему. Перед нами стоял диаметрально довольный Флоки, растянувший слабую, почти нежную улыбку отца, обращенную к нерадивой дочери, бессовестно отлынивавшей от особо тяжёлой работы, которая, по определению, для него считалась чем-то плёвым, даже внимания не достойным. Выглянула из-за плеча Тордис и проницательно вгляделась в карие глаза. Подозревающе прищурилась, когда тот уловил мой взгляд и почти доброжелательно, но с лёгкой примесью осуждения поднял уголок губ. — ...и только попробуй что-то сделать, понял? — прикусила щеку с внутренней стороны, наконец справившись с шумом в ушах. Настойчиво потянула ведунью за руку в направлении вкусных запахов, когда в голову на скорости паровоза врезалась очевидная догадка: ведунья зачем-то защищает меня от напротив стоящего. Не понимая, зачем она это делает именно сейчас, но не растерявшись, я шустро развернула её и вытолкала обратно за чёртов поворот. На удивление, она даже не сопротивлялась, только кинула быстрый взгляд на меня, который не успела разобрать. Ошалело уставилась на на руку, жёстко и болезненно схватившую мою ладонь. Блякнула под нос и решительно обернулась к ней, лукаво улыбнувшись, готовая к отстаиванию права на здоровые конечности. — А ты меня не догнала, — но вместо "какого чёртового числа в четыре с четвертью часа ты давишь мои косточки, как пупырчатую плёнку, приходящую вместе с посылкой" я вбросила это и встала истуканом. Усмехнувшись, она сказала какую-то околесицу, плохо расслышанную мной, и замолчала, перестав сдавливать мне руку. Зашли мы в здание в полной тишине. Сам зал, для начала, был сплошь да поперек сделан из дерева и камня. У стен стояло много столов, а за ними — такие же как в нашем доме лавки. Само помещение напоминало перевёрнутую лодку. Очень большую лодку. Перед самым входом я, сама того не ожидав от себя, прошептала "спаси и сохрани", на что получила ошарашенный взгляд Тордис, шик с её стороны и хлопок по плечу. Веселые разговорчики утихли и все поголовно уставились на меня и Тордис. А точнее на какую-то пусть и очаровательную, прелестную и чертовски привлекательную девушку, но, к сожалению, обычного бастарда и мать вождя. Нормально так уставились, скажу на милость. Справившись с первым позывом тела отключиться сию же секунду, на одеревеневших ногах сделала несколько шагов, стараясь идти вровень с гордой, высоко поднявшей подбородок Тордис, ведущей меня к сердцу, к самому центру этого общепита. К вождю, твою мать. А там и Торкель, и Флоки, и ещё какие-то страшные дяденьки, глядевшие на хорошо так сдрейфившую меня, всеми своими силами пытающуюся скрыть позорный страх перед слишком большой публикой мужиков-воинов. Проглотила тугой комок и как-то быстренько перехотела есть в принципе. Тордис с силой потянула меня, грубо сажая на стул подле себя. Несколько побледнела от впившейся оравы взглядов и улыбнулась ни к чему не призывающей улыбкой. Почему-то стало смешно от всей ситуации. Не будь рядом спокойной на вид и вселяюшей оттого уверенность Тордис, я бы истерически засмеялась, а после расплакалась. — Утро доброе, Сигвальди, — холодно-заботливая улыбочка, и шлейф мурашек по спине обеспечен. Почти передёрнулась от такого уничтожающего тона. Жуть какая. И вот с этим я в догонялки играла?.. —И тебе, матушка, — ты гляди, не отстаёт, подлец. Видно, чей сын, — вот, спросить тебя хочу. Кого ты с собой привела? Дочка твоя? — Тордис мельком глянула на мой профиль, тонко улыбнулась и хитрюще сощурила глаза, явно довольная увиденным. Ещё бы! Я изо всех щелей тянула напускное спокойствия и даже больше: не дрожа сидела на стуле, не касаясь его спинки, но при этом с прямой спиной. Со стороны, верно, выглядело не так уж и плохо. Цепкий взгляд голубых глаз и суровое выражение лица его не выдавали ни капельки нежных чувств к матери. Ведунья не отставала: даже уничижительно ухмыльнулась. Он взглядом прошёлся по моему лицу и скупо усмехнулся. Ну что он там увидел? Да, красотка. Знаю, бесподобна. Да, может быть немного не похожа на ведунью. Ну и что теперь? С крыши сброситься? Руки на себя наложить? — Можешь не отвечать, я все вижу. Это глупое высказывание породило во мне не самые высокие желания. Я захотела ему нагрубить, да так, что бы он хорошенько глазки-то открыл и внемлел нашей схожести: мы, между прочим, одно лицо! Тордис будто выжидающе молчала, не сводя глаз с его лика. Он перевел взор на меня, и я, взяв откуда-то из недр раздражения, страха, стыда и тревоги добрую долю почти снисходительного радушия и ласки, словно это он находился в моём доме, собирался есть с моего стола и открыть рот в моём присутствии, насколько нежно и почти трепетно, настолько легко и изящно улыбнулась. И выпустила лучи добра, больше лучей добра. Краем глаза увидела реакцию вчерашнего воина, молчавшего в данный момент, но заинтересованно, даже не скрывая того, открыто смотревшего куда-то мне на лицо. Сдержала нервную, но при этом раздраженную усмешку — и пообещала себе обязательно отпраздновать или хотя бы выпить стопочку вина за вовремя пришедший самоконтроль. — А может я на отца похожа. Или дальняя родственница. Не с неба же я упала, — сейчас бы следовало вообще в слезы кинуться, но я додержала свой внезапный смелый порыв, в конце речи чувственно приоткрыв всё ещё улыбающийся рот. Он если и удивился моему ответу и общему виду милой и любезной гостьи, то не подал ни малейшего знака. Несильно прикрыла глаза от колющей боли в голове. Возможно, лицо мое сейчас резко стало уставшим, но стало как-то всё равно. Звоном, мелодичным, переливчатым, звоном тысяч мелких колокольчиков разносилась головная боль от лба и до темени, запульсировало где-то внутри головы, и меня несколько перекосило. Да и кушать что-то перехотелось. Я всегда любила вкусно покушать, но сейчас мне стало так дурно, что единственное, на что я могла смотреть — твёрдая и тёмная поверхность стола. На этого мужчину стало настолько плевать, что даже проигнорировала его задумчивый и серьёзный взгляд. — Тордис, — я старалась сказать как можно тише, но получилось так, будто я охрипла. Ведунья немного повернулась в мою сторону и вопросительно приподняла брови. Сдержала порыв приложиться лбом к полу, — я пойду? Уже удивлённо раскрыла глаза, тщательнее всматриваясь в выражение моего лица. Опустила уголки губ, сморщившись от лёгкого покачивания головой. Она вновь молчала, словно воды в рот набрала. Но я покорно осталась сидеть на месте, несколько покачнувшись из-за укола боли между лбом и теменем. Устало выдохнула, положив огромный болт на всё ещё смотревших и чего-то ждавших мужчин. Всё, сдулась, цирк уехал, представление окончено, актриса отдыхает. Настроение стало совсем паршивым. Есть совершенно перехотелось, более того — захотелось вывернуться наизнанку прямо за столом, испортив аппетит всем рядом сидящим. В какой-то момент показалось, что моё давление с характерным звуком падения полого шарика пробило пол, отпрыгнуло от него и вновь упало. Прикусила язык почти до крови, но не выдала того, что голова резко стала тяжелее обычного, что в ней всё словно чем-то заполнилось, которое тут же закаменело и решило непременно сломать мне шею. Вокруг послышалось громкое чавканье. Передернулась от неприятного звука и оглянула всю залу. До меня дошло, что многие слушали разговор, а когда он окончился — принялись есть. Запах еды, смрад из чужих ртов, шум разговоров, тихих шепотков и изредких косых взглядов, которые моя спина ловила уже профессионально — от всего закружилась голова, словно какой-то умелый танцор закружил меня в вальсе, изящным движением склонил к полу и аккуратно, но быстро поднял в полный рост. Проглотила подозрительно горькую слюну. Поворачиваю голову в сторону ведуньи и ловлю ее решительный взор. Чего это она задумала? Обречённо выдохнула, подняв глаза к небу. Спаси и сохрани, чтоб его.

***

На надгробии напишите, пожалуйста, что умерла от переедания и нервов. Винить во всём Тордис. Я категорически не понимала, зачем она втолкала в меня столько еды, а когда всё закономерно хотело вытолкаться, давала запить водой и продолжала накладывать в тарелку всякие куски съестного, на которое я уже смотреть не могла. Это какая-то новая форма насилия, не иначе. — Я сейчас перекрещусь, — угрожающе шептала ей, пока она потянулась через меня за нетронутой тарелкой с чем-то мясным. — Я тебе сейчас пальцы сломаю, — не отставала ведунья и смерила меня убивающим маленьких детей взглядом, — недоверующая. Горделиво опустила голову, вздымая грудь. Ну, Тордис..! Ну, акробатка..! Конечно, она объясняла мне кучу раз, что нормально за весь день тут поесть не получится, но это, чёрт возьми, не причина! Я из-за стола тогда не вышла, а выкатилась!.. Но было приятно слышать от ведуньи, что ем я как птичка. Покивала тогда почти судорожно, уничижительно улыбнулась, а сама про себя подумала, что это не я как птичка ем, а что все вы — как грёбаные бизоны с глистами по пять метров. — Ну а теперь время познакомиться с одним человечком. Даже с двумя, — Тордис это сказала, выходя со мной из здания, поддерживая под руку, словно в самом деле понимая, насколько она виновата передо мной. — С кем это? — у меня в глотку упирался последний кусок мяса, и последнее, что я бы хотела сделать — это познакомиться с непременно важными в своём существовании людьми. Честно, тогда в большем приоритете было не блевануть на землю, не отойдя на достаточное расстояние от йомсвикингов. Но благородно запихала свои желания туда, откуда они хотели благополучно выйти. — Узнаешь, — ну интриганка, Тордис, ну и интриганка. Разъяренно вгрызлась в её затылок, особенно чётко понимая, в кого у неё такие невыносимые, грубые, самовольные, наглые детишки. — Зачем? — выдавливать из себя слова постепенно переходит в не очень хорошую привычку. Усмехнулась про себя, колко подумав о том, что с такими знакомыми мне в скором времени станет страшно в туалет ходить. — Как это зачем? — она сделала слишком изумлённо лицо, и я ответно перекосилась, слепив выражение лица ещё более удивлённое, чем у ведуньи, — связи всегда нужны. Мало ли ситуаций в жизни происходит, сейчас ты ей поможешь, завтра она тебе, — отчеканила каждое слово, заметив мои саркастические кривляния в ответ на её характерный внешний вид. — Она? — Узнаешь, узнаешь. Признаюсь, она меня заинтересовала. Якобы воодушевленно, но на самом деле умело делая вид, всплеснула руками, а после сложила их в молитвенном жесте. — О боги, хоть бы хоть бы эта женщина не была твоей родственницей, — и перекрестила пальцы, вознеся их к небу. Тордис быстро отвернулась и почему-то прыснула в кулак, задрожав плечами, видимо, догадываясь, почему я это делаю. А тем временем она всё дальше и дальше уходила от йомсвикингов, неменуемо приближаясь к нашему домику, в последний момент сворачивая с мягкой тропинки на влажную поблекшую траву, ведя меня к определено стоящему дому. Вежливо постучав, но не дождавшись ответа, она вошла. Изнутри этот домик ничем не отличался от нашего, только был чуточку больше. Ну а дальше я поразилась. Возле очага сидела очень красивая светленькая беременная женщина. Гладя свой живот, она смотрела на потухший костер. Но услышав звук открывающейся двери, она перевела взгляд голубых глаз на нас. — Здравствуй, Хельга. Как жизнь? — ведунья прошла прямиком к тихой женщине и села рядом с ней, — а я тут помощницу тебе привела, — и она неопределенно махнула головой в сторону. — Здравствуй, бабушка. Все хорошо, живём потихоньку, — голос ее был тих, и я еле его услышала, все ещё стоя у дверей. — Ана, чего в дверях встала? Садись сюда, — ведунья похлопал на место рядом с собой, будто бы я сама бы не смогла бы сделать и шага. Возмутясь насупилась, но спокойно последовала прямиком к неустанно хлопающей по дереву ведунье. — Привет, я Ана, — встала перед беременной и учтиво подала ей руку, вежливо улыбнувшись. Она показалась мне милой, а это значило одно: передо мной потенциальный кандидат в хорошие, а не такие-сякие знакомые, — а ты Хельга, приятно познакомиться. Хельга немного расстерялась перед не женским, а каким-то недомужским приветствием, но подала свою тонкую ладонь. Несильно сжала, хитро прищурив глаза, когда она, явно смутившись, опустила голову и вперилась взглядом мне в ноги. — Приятно, — она сказала это ещё тише, и я просто не могла поверить, что они с Тордис родня, — помощница в чем? — Кстати да, в чем? — выжидающе уставилась на Тордис, понимая, что эта хитрая, наглая, бессовестная женщина задумала. Сбагрить меня вздумала, шельма! Чтобы дров не наломала! Хотя она прекрасно знает, что я вряд ли из дома бы вышла, если бы не нужда быть на улице хотя бы из-за присутствия комфортабельного туалета! Сокрушённо поджала губы. Всё я об одном, чёрт бы побрал это средневековье! — Ана, ты же видишь положение Хельги? — показательно указала подбородком на округлый живот, — вот и будешь ей помогать справляться на последних месяцах. А то муженёк у нее весь в делах, а следить за ней особо некому, — приподняла бровь и невинно посмотрела из-под светлых ресниц, — ты же не против? — Ничуть, — понимая, что мало тут от моего мнения что-то зависит, уничтожающе оглядела ровно сидящую ведунью, нагло и при этом сладостно улыбающуюся той самой улыбкой, из-за которой после кулаки чешутся. Всё ещё не теряя самообладания, обратилась к другой блондинке, — я надеюсь, мы подружимся, да, Хельга? Она ничего не ответила, только утвердительно качнула головой и спрятала взгляд, и что-то в этом жесте показалось мне чуждым, даже враждебным, не свойственным таким людям, как Хельга. Нахмурилась, не понимая, что я успела сделать не так. — Так, ладно, раз ты все поняла и приняла, то я вынуждена идти по своим делам, — скороговоркой проговорила, вскакивая со своего места и, поправив аккуратно собранные в косы волосы, кивнула мне и Хельге, — до скорого, Ана. Увидимся вечером, — и она просто выбежала из дома, напоследок хлопнув дверью. Приподняла бровь. Это что ещё за спешка? В принципе, не моё дело, но... Перевела взор на женщину. Все ещё глядя куда-то в пол, она немного напрягала меня молчанием, словно говорить со мной она нужным не предполагала и более того — считала совершенно не нужным в коммуникациях вообще со всеми людьми. — Какой ты говоришь у тебя месяц? — голосом старалась выдавить всю свою доброжелательность, всю любовь к ближнему своему, всю нежность возможной будущей матери и всю ласку уже повзрослевшего ребёнка, ещё не забывшего, как нужно ластиться к рукам родителя. Хельга немного обескураженно подняла голову, очевидно удивившись моему тону, и ответила, глупо моргнув два раза: — Седьмой.