Песнь о северном море

Этого, естественно, следовало ожидать, но немного показавшееся на лице удивление скрыть до конца не удалось, потому что не каждый всё-таки день я вижу беременных женщин, которым до родов осталось чуть меньше двух месяцев. Да и вообще сам их вид вызывал меж рёбер некое благоговение и уважение перед их силой и храбростью, ведь отнюдь не каждая девушка отважится на такой шаг. Да, я прекрасно понимала, что в данной ситуации вряд ли что-либо зависело от Хельги, но, глядя на её круги под глазами, несколько помятый вид (если хорошенько приглядеться) и, не сомневалась, некоторые проблемы со здоровьем (больно хрупкой и слабой даже со стороны она выглядела), точно могла сделать вывод: беременность — это тот ещё тихий ужас, и Хельга, мать его, уже героиня. Неловко прокашлялась, приложив кулак ко рту. Что-то я слишком долго молчала, а Хельгу, видимо, совершенно не напрягала какая-то нескладная атмосфера. Нужно было срочно прерывать тянущееся словно по канату смущение, которое мы с блондинкой крепко держали в руках и почему-то немедленно не выгоняли из дома. Вот тут-то некоторая асоциальность дала о себе знать: я не могла придумать ни одной темы для хорошего разговора, который бы не прервался после слов "классно" или "ух ты, как круто". В голове на карусели катались мысли отнюдь не дружеского или хотя бы товарищеского характера, и потому, доверившись любимому русскому авось, задала единственно волнующий меня вопрос, со смятением усевшись на краюшек лавки: — Хельга, я немного не понимаю, почему именно сейчас тебе нужна помощь ведуньи? — голубоглазая мельком посмотрела на меня, умудрившись обвести всю мою фигуру взглядом. Уже сама с неким стеснением потупилась. Прикусила нижнюю губу, поражаясь собственной нерешительности перед этой женщиной, словно до этого не я сидела перед вождём и нагло лыбилась. Встряхнула головой, выгоняя из неё лишние мысли, — до этого, верно, вы как-то справлялись. Немного вздрогнув, Хельга сжала сильнее живот и еле слышно что-то прошептала, но я, увы, расслышала лишь то, что из её рта вышел воздух, который по логике должен был быть словами. — Ты не могла бы повторить? Я не услышала тебя, — казалось, в комнате с каждым словом становилось всё душнее и невыносимее, несмотря даже на холодную погоду за дверью. Обеспокоенная хреновым положением и почти со стопроцентной вероятностью умершей беседой, я сконфуженно понурилась и косо глянула на сидевшую точно так же, как и я, Хельгу. Это почти было смешно. — Немногих интересует беременная женщина, особенно в городе мужчин-воинов, — я бы подорвалась с места, услышь её голос поздно вечером, идущим из-под кровати в полной тишине. Но сейчас только по-доброму улыбнулась, почти осчастливленная этим звуком, — но жена одного йомсвикинга родила раньше срока, вот отец и забеспокоился о жизни будущего наследника, — она была смущена и все время смотрела в пол. И это её состояние почему-то здоровски перенялось и мне, и когда я хотела уж взять себя в руки, по-человечески успокоить её и сказать, что всё более чем нормально, тогда слова терялись, разбегались в голове и отказывались строиться в предложения. — Наследника? А почему не наследницы? Вопрос вырвался быстрее, чем я успела его обдумать и ответить самостоятельно в своей дубовой голове. Прикусила язык. Вот ведь дурында. Это же очевидно. Хельга удивлённо подняла взгляд, видимо, поражаясь либо моей неосведомлённостью, либо тем, что я всё ещё сижу рядом с ней и задаю такие тупые вопросы. Скорее всего, сдержав полунасмешливую усмешку, как-то непонятно улыбнулась, словно извиняясь за несовершенное действие, и вновь чертовски тихо произнесла: — Вождями йомсвикингов становятся мужчины. Как всегда бывает в подобных неловких, совершенно не нужных и даже каких-то постыдных разговорах, после которых ты долго обдумываешь, что такого остроумного и интересного ты могла бы сказать, но почему-то смолчала, я уткнулась взглядом в противоположную стену, сложила руки как у сидящих египетских статуй, испытывая, казалось, высшую точку позора из-за наводящей на определенные мысли тишины перед Хельгой. — Классно. Обречённо закрыла глаза. Хельга молчала и тоже не знала, как продолжать диалог после фразы, которую я не должна была произносить, и будто бы сама удивилась, что я это сделала. Сдержалась от жалкого надрывного вздоха, точно бы показавшего, что я на грани, особенно после весёленьких посиделок с вождём. Хельга вновь опустила голову, походя на провинившегося ребенка. Краем глаза заметила это и почти дрожа медленно обернулась к ней, по крупицам собирая каждую буковку, которую я знала, слова, когда-то услышанные или прочитанные мной, словесные обороты, точно зная, что, как бы я красиво не составила речь у себя в голове, из меня бы в лучшем случае вышло что-то наподобие "эм, ну чё ты, как не родная" и с громким стуком зубов о зубы закрыла рот. Казалось, выйди я из дома и не возвращайся больше никогда в жизни, блондинка бы и слова против не сказала, даже наоборот провожала бы с полными надеждой и томительного ожидания глазами. Тогда нервная система, панически ища хотя бы полуживые нервные клетки, которые бы хоть как-то помогли бы справиться с подступившими уже к моим глазам слезами и с судорожным обкусыванием губ, от которых оставалось половина живого места, забила тревогу во все центры жизнеобеспечения; иначе я не могла объяснить то, что в голове резко появился пресс, уничтожающий своим напором что-то сродни камазу, давивший столь сильно, что перспектива упасть в обморок была всё ближе и всё очевиднее, что сердечко затрепетало, взлетело птицей до предполагаемых облаков, а после, словно так и нужно было, расслабилось и понеслось к земле. Затошнило. — Не хочешь прогуляться? — несомненно бледная, готовая к любым выкрутасам организма, с дрожащими на руках пальцами и нервически улыбающимся ртом, я влажными глазами поверхностно осмотрела профиль Хельги и, сжав в ладонях подол платья, сиеминутно захотела исчезнуть, — тебе бы не помешало освежиться. Да и мне можешь окрестности показать, я же только вчера приплыла, — и выдавила настолько приятную улыбку, насколько бывают приятные улыбки у психически нездоровых людей. Как я думала, конечно. На самом деле меня как обычно просто перекосило. Она покосилась на меня и, ошарашенная открывшимся видом полубольной ученицы своей любимой бабули, которая притом ещё готова была свалиться если не без сознания, то хотя бы распластаться на полу звёздочкой и разреветься просто так, порывисто дотронулась до моего плеча, легонько толкая. Благодарно посмотрела на неё, так же улыбнулась, а после стремительно закрыла рот двумя ладонями, ощущая, как по пищеводу всё благополучно идёт обратно. Благо, сидела. Хельга резко подорвалась с места, насколько позволяло её положение, и, схватив откуда-то со спины то ли тряпку, то ли подстилку для брёвен, подала мне, попутно вытирая мне рот. Казалось, лицо сгорело быстрее, чем до него дотронулась блондинка. В голове закружилось, но уже не в вальсе, а так, будто я сейчас падала с сеновала, тормозила головой и попутно ударилась о камень. Уши пылали, щёки пылали, в глазах помутнело из-за слёз и, уже на хрен не справляясь ни с чем, судорожно вдохнула, а после промычала что-то нечленораздельное. А потом заплакала. Классно, блять. Классно, ух ты, как круто. Высший класс. Лучше не бывало, не бывает и не будет бывать. Золото, пять баллов, всё без изъяна, без загогулины. Прохрипела пресловутое "дай, пожалуйста, воды", но Хельга, непонимающе нахмурившись, погладила меня по плечам, после сочувственно оглядев моё заплаканное лицо, которое я планомерно стирала тряпкой, ведомая одной лишь мыслью: "позор, какой же позор сидеть перед беременной женщиной, реветь, наматывать сопли на кулак, блевать и пытаться вытереть всю эту кесю-месю в полной тишине. А вдруг у неё повышенная эмпатия к таким вот убогим личностям?". И после сокрушённо закрыла глаза, натянула то ли виноватую, то ли какую-то такую улыбку, которая так и говорила, что со мной всё в порядке, даже самой смешно от того, что я плачу. Просидели обнявшись минут пять, пока я не соизволила успокоиться. И сразу же в голову стали приходить отвратительные мыслишки, потихоньку и помаленьку крушащие внутри меня стену, благодаря которой я пыталась изолироваться от них, от их содержания, несущего возможные проблемы этого страшного внешнего мира. Устало оперлась локтями о колени, спрятав в ладонях, всё ещё сжимавших уже мокрую материю, лицо. Хельга, видимо осмелев, аккуратно уместила голову у меня на плече и нежно, почти трепетно гладила по спине. Не хватало только провалиться под землю от бившего в спину острыми иголками понимания, что меня пытается успокоить женщина, изначально живущая в десятом веке. Эта ситуация казалась мне столь дикой и невозможной, что я отрицала реальность происходящего. Ведь десятый век — это что-то тайное, далёкое, холодное, чужое... Так почему..? Измученно выдохнула, теряясь в собственных мыслях, ощущениях, предчувствиях. А после застыла, обняв ноги, обхватив руками локти, уместившись носом меж коленей. — Насколько тебе плохо? Я была готова повторно расплакаться от того, что Хельга не стала расспрашивать меня насчёт причин этих слёз. Будто не поверив в тактичность блондинки, криво усмехнулась. Насколько плохо..? Насколько мне, чёрт возьми, плохо? — Насколько может быть плохо человеку, который первый раз в жизни играл на публику, состоящей из одних... йомсвикингов..? Сказать это предложение получилось с заминками, невольно вырывавшимися вдохами, почти трещавшим голосом. Но уперто договорила, снова выпрямляясь, сильнее впиваясь пальцами в грубую ткань платья. С тягучим, почти мучительным ожиданием прямо, глаза в глаза уставилась на Хельгу. Она, уже спокойная, какая-то по-взрослому статная, словно мать, заметившая проказу своего ребёнка и готовившаяся обсудить эту проблему с ним, доходчиво объяснить ему, что так, как сделал он, делать не стоит, она, смотревшая словно в саму мою суть, которую я сама не знала и словно знать не хотела, глубоко, почти пронзительно и понимающе пристально вгляделась в выражение лица, глаз, положение губ, бровей... Я будто сидела напротив своего двойника и вместе с Хельгой наблюдала за изменениями эмоций, полутонами зеленых глаз, по которым секундно можно было определить мысли, лёгкие догадки, предположения дальнейших действий... Приоткрыла рот, завороженно следя за ней, будто в самом деле переняла её позицию и собиралась предугадать следующие шаги. Она почему-то нахмурилась, но даже тогда не проронила больше ни слова. Где-то на периферии сознания лениво подумала, что эта женщина... с характером. Не знаю, почему именно это, а не то, что та являлась чертовски проницательной и притом тихой, больше наблюдавшей, чем говорившей. Откуда я это знала — загадка даже для самой себя. Анализ её образа в голове начался непроизвольно, словно начат был не мной — был запрограммирован на определенное время, и я удивлённо раскрыла глаза, запоздало понимая, что успокоилась. Она производила впечатление сильно скромной и зажатой девушки. Но те эмоции, которые меня заставляли прочувствовать люди этого времени, всегда оказывались какими-то некомпетентными: они всегда, чёрт возьми, противоречили после пришедшему осознанию, что не так уж и плохи они, эти люди, и почему-то совершенно шли вразрез с теми образами, которые я успела повесить на них в голове. И тот взгляд, серьезный, прокалывающий защитную оболочку из лёгкой насмешки и вечно туманящей глаза осторожности, которым она одарила меня, был не то что бы недоверчивым, но каким-то... осуждающим? С почти детским непониманием нахмурилась, приоткрыв рот. Почему она..? Что она вообще делает? С безнадегой выдохнула, задумчиво поджав губы, отворачиваясь от неё. Ну и что мне делать? Прикусила щёку с внутренней стороны, нервно щёлкнув пальцами. — Хельга, — я не знала, что нужно было говорить, что нужно было донести до неё, чтобы она не думала то, что думала сейчас, то, что определённо мне не льстило и не преукрашивало всю мою фигуру, но мне нужно было срочно подобрать подходящие слова, точно объясняющие ситуацию полностью. Стёрла остатки слез с век, — понимаю, что ты спокойно жила, а тут я нежданно-негаданно явилась и давай кидаться в слёзы, казалось бы, без причины, — перевела дыхание, — но знаешь, я в весьма... неординарной ситуации: в этой стране я, по меньшей мере, две недели, но уже успела попасть туда, где мне мало того, что не рады, более того — были бы счастливы, если бы я куда-нибудь пропала, — как же в тот момент мне жизненно необходимо было сдержать эмоции, запереть их где-нибудь под глоткой, но тело, решившее больше не изгатяться над собой же, больше не подчинялось настырным приказам мозга сильнее сжать зубы, кулаки, направить весь страх и панику в плотно сомкнутые губы, улыбнувшиеся как-то нездорово, дабы ни одного звука случайно не вырвалось изнутри. Напротив — расслабилась и непонятно уставилась в привычное никуда. Словно опомнившись, резко дёрнулась, — и... Нахмурившись, она, протянув руку, взяла меня за ладонь, сильно ту сжав, и внезапно произнесла: — Нерабочие, — с каким-то слишком явным изумлением, словно Хельга только что сказала имена моих родителей и название университета, который я закончила, посмотрела в её светлые, голубые, чистые глаза, — руки слишком нежные и ухоженные. И на вид ты девушкой нездешней кажешься. Спину прямо держишь, разговоры странные ведёшь да и внешность не северянки, — сделалась ещё более хмурой и словно была не довольной моим поведением, — дочка богача какого-нибудь? Так одежда слишком бедная. И ты выглядишь, как полная растяпа и бездарность. Я думаю, ты абсолютно не приспособлена к помощи беременным. Отрезала, как отрезают кусок от упитанного арбуза. Не успев толком возмутиться, как с лёгкостью воздушного шарика, разрезанного в воздухе кинжалом, сдулась, мигом потеряв весь боевой настрой, одними только предпосылками в мыслях показавшимся в этом мире. Почти пораженно раскрыла рот, точно захотев что-то сказать, но в этот день, видимо, лимит слов и членораздельной речи был исчерпан. Точно так же я, до сих пор бывшая под впечатлением от всей херни, происходящей вокруг меня, нахмурилась ответно и наконец-то дошла до финиша своей заторможенности. — А давай проверим? — сощурила глаза, самостоятельно дойдя до ясного представления того, что в данный момент во мне сомневаются, как это делают все параноики, идя поздно вечером одни после прогулки с другом, — если я и правда ничем помочь не смогу, то хоть вождю сдавай, какая я бесполезная, — она уже вдыхала воздух, дабы противопоставить мне, вне сомнений, что-то весомое и точно доказывающее мою некомпетентность, но я продолжила, нагло проигнорировав чужой красноречивый взгляд, почти запальчиво и довольная собой, — а если я-таки смогу облегчить твое бремя беременной, то ты возьмёшь свои слова обратно и не будешь испытывать то, насколько я могу быть нервной. Договорились? Откуда взялся этот азарт, откуда пришла уверенность в своих силах, с каких земель вернулся контроль над эмоциями, увы, знать не знала. Знала только одно: овощебазу здесь строить перехотелось. Хельга недовольно поджала губы, но смиренно, с какой-то странной интонацией произнесла: — Договорились. Надеюсь ты будешь отвечать за свои слова. Гордо приподняла нос. Ещё бы, конечно, но... Ладно, к чёрту. — Да без проблем. И мы обе обменялись предкушающими взглядами, только один был абсолютно спокоен, даже не наигран, когда же другой, то есть мой, будто все ещё выказывал непонимание. Часто проморгалась.

***

Сказать, что мне было нелегко — ничего не сказать. Для начала следовало убрать то, что невольно вышло из моего организма и, желательно, переменить одежду. Больно уж не хотелось щеголять в платье с впитавшимся в ткань пятном от... понятно, чего. И конечно, никто и не думал давать мне хотя бы нормальной тряпки, дабы вытереть недоразумение моего иностранного духа из этого какого-то проклятого дома. Потому, взяв уже испорченную подстилку для брёвен, аккуратно всё сгребла и стремглав выбежала наружу. Вернулась уже с чем-то похожей на фартук накидкой или около того. Дальше дело пошло, не побоюсь этого слова, проще. А теперь, встав посередине комнаты, следовало хорошенько подумать, что же такого этакого нужно беременным. Если честно, то некоторый скепсис насчёт своей задумки я испытывала и отнюдь не маленький. Ну поухаживаю я за Хельгой денёк, что с этого-то будет? Если она до нашей судьбоносной встречи делала всё совершенно по-другому, когда же я, придя в счастливое далёко для себя и жестокое близкое для голубоглазой, заставлю её делать привычные ей делишки по-своему, то не станет ли от этого хуже? Прогулка, завтрак, йога — всё, что я запланировала и всё, что доступно в данный не особо удачный момент моим силам и возможностям. Думаю, не так уж ей и плохо должно стать, наоборот — даже лучше. Конечно, следовало ожидать, что Хельга, милой души натура, тихий омут, в котором не черти водятся — что-то явно пострашнее, не захочет внимать словам такого чудесного человечка, ведь что есть такое я — обычная, прибывшая из далёких мест, явно странноватая и немного безбашенная в рамках постоянно контролируемых эмоций и воспитания, чересчур разнящегося с воспитанием здешних людей, девчушка и она, дочка вождя йомсвикингов, красавица, не обременённая отсутствием мозгов, притом беременная и с некоторыми скачками настроения, что я могла судить по её положению? С явным осознанием различий наших статусов, отягощенная всем, чем только можно отяготиться, я уперла руки в боки и брезгливо усмехнулась. Встретилась глазами с Хельгой и переменила улыбку на что-то похожее на язвительную радость от одного лишь её взгляда. Хельга, смотревшая с молчаливым укором, отображавшемся лишь на дне её глаз, сидела почти ровно, несколько наклонясь вперёд, видимо, испытывая явные неудобства из-за огромного живота. Готовая к наступлению, вобрала воздух в лёгкие. — Так всё-таки как насчёт небольшой прогулки? Блондинка молчала, как воды в рот набрала. Заинтересованная тем, о чём же она думает, приподняла бровь и вопросительно улыбнулась, как бы спрашивая её мнение, на самом деле ни капли не интересуясь им, самостоятельно всё решив. Та прищурила глаза и спокойно встала. Тут же подошла к дверям, открывая их и пропуская Хельгу. В абсолютной тишине прошлись несколько раз меж близ стоящих домов, иногда сворачивая уже с протоптанного пути, словно бунтуя против не пойми кого, и на последнем круге, который я сама отметила, решили уподобиться атлетам или каким-то там другим спортсменам и обошли крепость вдоль стен. Где-то спустя половину пройденного пути не сдержалась и защебетала о всякой лабуде, размытой и неопределенной, но как-то относящейся к нам обеим, пытаясь всё-таки убить на разросшимся корню смущение, всё равно витавшее между нашими почти касающимися плечами. Иногда даже Хельга что-то говорила — и сразу замолкала, явно не собираясь поддерживать разговор. Но с упёртостью барана продолжала задавать пустые вопросы, постепенно доходя по отметки, выделенной в своей же голове жирной галочкой, под названием "либо я сейчас психану, либо закрою рот и больше никогда его не открою". Казалось, последние шаги не только ногами, но и кулаками добила. Наказала Хельге идти в дом, когда же сама решила выполнить самую неприятную часть своеобразного плана: чёртов завтрак. Блондинка даже слова против не сказала, да и что говорить: она даже не обернулась. Сглотнула внезапно появившуюся слюну и с опаской глянула в сторону крепости. Второй раз на дню в её пределах находиться было невыносимо, и как только я думала о том, как же на меня снова будут обращать внимание, так сразу же покрывалась мерзким липким потом. Что ни говори, а жутко было возвращаться в то место, а точнее то ли кухню, то ли столовую (названия я того места, увы, не знала), в котором тебе по определенным причинам стало чертовски плохо. Сжала кулачки, мысленно перекрестилась, набралась храбрости вновь подойти к воротам и, словно крадучись как шпион, аккуратной и тихой поступью вошла внутрь. Что было удивительно — я не видела в пределах видимости ни одного йомсвикинга. Осторожно, как будто боясь того, что шея сломается, подняла голову вверх и совсем как-то неожиданно встретилась глазами со снявшим шлем мужчиной. Испуганно вздрогнула, усерднее всматриваясь в стоявшего на втором этаже стены человека в белой накидке, который, тоже застыв, с холодным интересом рассматривал мою скукожившуюся из-за его гребаного присутствия фигуру. Отвела взгляд, в тот же момент ощутив подступившие слёзы, и слишком нервно пошла вперёд, резко скрываясь за поворотом. Спрятавшись за домом, схватилась за грудь, в которой бешено билось сердце. Глубокое дыхание, увлажнившие ресницы слёзы, гулко бьющееся уже в ушах сердечко — всё выдавало с головой, в каком же я охренительном состоянии нахожусь. Влепила себе звонкую пощёчину. Потом по другой щеке и вновь по первой. И, помня путь до нужного места, быстрым шагом, не оглядываясь, не смотря на иногда проходивших мимо мужчин, силком заставила себя войти в то здание, уже пустующее, и почти добежать до помещения, в котором слышались редкие голоса, перестук посуды и почти едкий запах еды. Стукнув три раза по стене возле приоткрытой двери, потянула оную на себя, являя себя присутствующим пищевого цеха. — Могу ли я взять продукты, содержащие кальц... — прикусила язык от впившейся оравы взглядов сидящих кто где женщин и девушек, — некоторые молочные продукты? Добрый день, — немного притупившись под конец, нервически улыбнулась. В комнате, гораздо меньшей, чем та, в которой принимали пищу, полностью сделанной из дерева, с добротными столами, лежащими на них ножами, было человек семь. Четыре сидели на стоявших у стен лавок, трое же стояли в кучке, до моего появления явно о чем-то беседуя. Окончательно смутившись своим же почти что вероломным вмешательством в быт здешних дам, поджала губы и выпрямилась, скорее всего походя на штык. И, уже находя нужным просто захлопнуть дверь, криво улыбнулась, напрягла плечи и уже собиралась сделать шаг назад. — Тебе-то зачем? — несколько грубоватый голос, будто тот тёрся о шершавую поверхность гранита, послышался от пухлой и низковатой женщины, усевшейся на лавке таким образом, как будто та чистила картошку и кидала куда-то кожуру. Не собравшись с мыслями, поспешно, немного сжевав слова, ответила: — Мне нужно отнести Хельге еду. Русая косо взглянула из-под полуопущенных век на меня и чему-то про себя усмехнулась. Потом, обдумав что-то с добрую минуту, которую я прожила, как на иголках, махнула рукой и нашептала что-то на ухо другой, не менее уставше выглядевшей блондинистой женщине. И буквально через минуты две я, счастливая, окрылённая добротой и благодетелью особ, почти бежала к Хельге и, один раз даже крутанувшись вокруг своей оси от переполнявших чувств, блаженно полуулыбнулась. Счастье окончилось тогда, когда Хельга, непонимающе нахмурившись, отказалась есть то, что я ей предлагала. "А что ты хочешь?" — наивно спросила, ведомая мыслью о том, что беременные женщины хотят как раз того, что их организму и нужно. "Ничего", — было мне ответом. Измученно усмехнулась, неверяще приподняв брови. Но, сжав зубы, с помощью метода принуждения внушила ей мысль (хотя как внушила — повторяла, как попугай), что съесть это обязательно нужно, а иначе будет не очень хорошо. Та, что было неожиданно, долго не перечила, видимо, захотев кушать. Довольно растянула улыбку. Завтрак — есть. Конечно, будь я в своём родном времени, то вряд ли бы мне в голову пришла бы мысль заниматься йогой с особо для неё неприспособленными людьми, притом не имея даже задрипанного коврика, дабы избежать отдавливания коленок и локтей. Но. Слабо покачала головой, ловя себя на мысли, что везде у меня присутствует это пресловутое но и что нигде нет чёткой определенности. Но всё равно я собиралась вбить в голову голубоглазой одно немаловажное знание: то, что она успела надумать, когда посчитала правильным догадку о том, что я либо на жалость давлю, либо как-то пытаюсь влиться в её круг общения, думая, что с подобными ей только так это и происходит, являлось абсолютно ложным заявлением, которое я кожей улавливала и подсознательно тоже считала верным, подстраиваясь под ход мыслей Хельги. Но это было не так, совсем не так. Поэтому стоило доказать ей, что ничего противозаконного делать я не собираюсь. Просто буду выполнять просьбу Тордис: слежка и небольшой уход за беременной женщиной. Положительно качнула сама себе головой. Но не прошло и получаса, как общая атмосфера дома стала сдавливать и сушить горло. Собираясь уже уходить, получившая оплеуху действительности, в которой не было места долгому нахождению близ меня хоть какой-то мотивации, я, выжатая подчистую, со слабыми ногами, отчего-то переставшими нормально функционировать, переставляла их и постоянно натыкалась на невзначай положенные на пол вещи, спотыкалась о то, обо что, казалось, и споткнуться нельзя, билась об углы скамеек и с неудовольствием примечала, что такого ужасного контроля над телом никогда и не бывало. И находясь уже возле двери, казавшейся чистой и светлой, словно та скрывала за собой истинную свободу, жизнь, не обременённую страданиями, и покой души, который должен был непременно прийти ко мне, если бы я тотчас распахнула её, краем уха поймала тихий, почти потерявшийся в посторонних шумах, бывших только в моих ушах, голосок Хельги, как-то неожиданно надавивший на болевую точку недоумения, стыда и тревоги вместе взятых. Если открыто посмеяться над дочерью вождя — наказуемо, то что мне прикажете делать? Ошарашенно смотрю на неё, не понимая, послышалось ли, давя насмешливое презрение, а если не послышалось, то пытаясь распознать, шутит ли она или всерьёз говорит? Выдержала ту самую паузу, после которой собеседник понимает, что сморозил полнейшую чушь. — Прости, что? Лишь подумала о том, что выражение лица слишком сильно выдает мои настоящие эмоции и что следовало бы развернуться и держать лицо. — Это ведь правда, что ты, будучи незначительным человеком, язвила моему дяде? Невольно нахмурилась, недовольная вопросом. Дяде? Я и кому-то язвила? Только Эвересту. Готовая поставить против уйму аргументов за то, что как бы стараюсь вообще не говорить, я осеклась. Уставилась в одну точку, с каждой секундой наполняясь осознанием, по крупинкам, по мельчайшим капелькам очередной раз собирая в голове всю ситуацию с разных углов, быстро анализируя, предчувствую каждую последующую мысль, вновь отказываясь верить в реальность, вновь ощущая в груди щемящее чувство опасения, смешанное с то затихающей, то снова нарастающей тревогой. Прикоснулась к животу, органы в котором словно сжались в тонкие-тонкие нитки, закрутились в морские узлы и готовы были взорваться из-за наполняющего их воздуха. Как-то устало-удивлённо раскрыла рот, готовая сказать хоть что-нибудь, хоть неумело перевести тему, хоть бросить скомканное прощание, но так и застыла, резко растеряв все знания о правильной постройке речи. Молчание затягивалось. Уже не держась на ногах, оперлась ладонью о грубую поверхность стены. В голове вновь закружилось. Бросила в сторону голубоглазой смазанный взгляд, с секунду задержавшись на светлом пятне её волос. Перекосилась в чертовски кривой и наигранной улыбке виновности и всего понимания, что преследует меня каждый божий день, когда я просыпаюсь за тысячу лет до своего рождения. Молча вышла. В голове было пусто, в руках подозрительно тяжело, а в ногах словно скопилась вся тяжесть этого мира. "Не верит. Она мне не верит", — гулким, отдававшимся длительным эхом, которое я будто бы слышала собственными ушами, почти нараспев кричало подсознание, всё ещё как-то остававшиеся активным. "Пропала", — упала навзничь на неудобную, несколько колючую поверхность кровати. "Пропала", — повторялось как мантра. "Пропала", — закрывая глаза, очертила губами.