Песнь о северном море

Утро не задалось с первым открытием слипшихся ресниц. Острая стрела головной боли застряла где-то между лбом и виском и охренительно давала о себе знать. Мышцы ломило, и почему-то шея казалась отлёженной, и когда я поменяла положение головы, по ней пронеслась свора мурашек. Слабость еле-как дала с натугой сесть. Ощущение было такое, словно меня перемолола кофемолка и кто-то криворукий собрал заново, просто плюнув на образовавшуюся массу. Зыбкость нынешней жизни будто выбивала твердь дороги из-под ног, и мутное переживание сухо, но предельно ясно зловонило внутри — сегодня определённо случится некоторое дерьмо. Некомфорта добавляло отсутствие Тордис. Я крикнула несколько раз ей "доброе утро", однако никто не отозвался. И это почему-то здоровски напугало. Словно я попала в фильм ужасов с похищением и дальнейшим измыванием над жертвой. И сердце забилось чаще не потому, что страх за жизнь ведуньи сковал горло и всё тело, а потому, что возможность остаться одной в десятом веке не прельщала даже десятитысечную часть моей личности. Более того — я очень уж хотела надавать прошлой себе тысячу подзатыльников, чтобы вбить в дырявую башку, что нести чепуху в присутствии подозрительных мужиков-колдунов — идея отвратительнейшая. И именно в это утро мне казалось, что никогда в своей невероятно насыщенной жизни я не совершу глупости хуже, чем добровольное попадание в лапки воинов-обаяшек. Даже если захочу. Мыслями вернулась в реальность, когда память незатейливо напомнила, что сейчас я как бы одна и как бы нужно встать и бежать к беременной тёте, с которой общаться что-то как-то перехотелось. Но всё это не отменяло того факта, что мне было нехорошо. Таблеток — увы — не сыскать, какого-никакого врача — тоже. И все эти перепетии здоровски портили и без того псинисто паскудное утро. Дышала я глубоко и постоянно наклоняла голову вперёд в попытке вытряхнуть из неё боль посредством какой-нибудь щёлочки, через которую нагло сбегали умные и несомненно хорошие идеи. В низу живота невзначай заныло, и я передёрнулась кощунственно холодными плечами, с которых за ночь сползла недосорочка. Сонно зевнула и лениво догадалась, что незабвенный цикл, к всеобщему удивлению, сбился. Как и исполненное здравомыслием тщание не помереть раньше времени, судя по заторможенности реакции. Хлюпнула носом и стёрла с лица остатки сна. Состояние носовой полости оставляло желать лучшего — одна ноздря забилась под чистую, другая текла, как снег весной. Выхода два: простыни и притвориться тупой. Второй вариант не позволяли выбрать гордость и правила личной гигиены, так что выбор очевиден. Аккуратно встаю на ноги, пытаясь вспомнить, куда же ведунья их положила. В спальне стоял деревянный сундук, который Тордис, видимо, притащила то ли вчера вечером, то ли сегодня ранним утром. Сильная женщина. С такой и на край света не страшно пойти. Путем недолгих размышлений уселась на коленки перед баулом и потянула вверх крышку, стараясь не повредить ногтей. Уж извините, но это больно и весьма возможно при работе с подобным антиквариатом. И бинго!. Внутри лежали белые и нетронутые куски материи. Стоит ли без спросу брать? Или дождаться Тордис? Может, нужно её поискать? Нет, точно нет, я свой организм знаю. Тот ещё кладезь приятных и неприятных неожиданностей. С тихим стуком опустила крышку. Будет плохо, если окажется, что у ведуньи припасены даже самые никчёмные прокладки, а я к её приходу успею разорвать ткань по кривой-косой линии. Точно чего хуже затрещин получу. И всё же осадочек у ложбинки уверенно тянул чувством раздражения и безысходности. Как же бесило находиться в чьей-то власти. Пусть с оговоркой, что этот человек весьма учтив и добр, хотя мог бы постоянно напоминать о моём бессилии и никудышных качествах, как личности якобы этого времени. Так что искреннюю благодарность — даже чрезмерную, как мне казалось, — к Тордис я испытывала. Однако с учётом абсолютно всех факторов, которые можно было привести в пользу её невероятно милостивого существа, ощущение, что долг перед ней копится и копится, нарастает похлеще снежного кома, скатывающегося с заснеженной горы, изнывало и назидало помнить об этом даже во сне. К сожалению, даже повзрослев, привычку не забывать обо всей тревожащей душу гнуси я умудрялась бережно хранить у сердца. Хорошо, конечно, иметь цепкую и, не побоюсь слова, отменную память, но о некоторых вещах беспрерывно думать не приносило удовольствия. — Если ты ещё спишь, но пеняй на себя, — скрип двери, и насмешливый тон ведуньи, и быстрый топот точно мелких ног — всё в одно мгновение ударило по ушам громкостью звука в застойности тишины, и испуганный от внезапности вздох вырвался почти коварно. Осторожно вышла навстречу Тордис, пытливо всматриваясь в её фигуру, пытаясь отыскать малейшее несоответствие — то ли синяк, царапину, дырку на подоле, то ли неестественные ей изгибы губ и бровей. А нашла под боком пожар волнистых волос. Лицо ребёнка пестрило веснушками, глаза сияли голубой чистотой природного родника, и маленькие ладони играли молочным цветом, как, собственно, все открытые участки кожи. — Это Валборг, — заметив неподкупное внимание с моей стороны, Тордис несколько хитро сощурила серые в полутьме очи. Перевела испытывающий немигающий взор, ожидая продолжения речи. Однако та больше не проронила ни слова. Цели этой женщины с каждым днём становятся яснее безоблачного знакомства с безобидным по всем параметрам человеком. Ей так необходимо обставить меня людьми? Что ж. Коли ей так будет спокойнее... — Приятно познакомиться, — с рачительной сердечностью подняла уголки рта, смягчив решительность настроя найти чего поуютнее для органов малого таза. — Ты некрасивая, — вместо ответного приветствия. С безразличным высокомерием приподняла левую бровь. Мне нужно как-то продолжить диалог? — Бабуля говорила, что ты необычная. А ты страшная. Тяжко вздохнула, нацепив на лицо маску снисхождения. Это всего лишь ребёнок, Насть, всего лишь невоспитанный ребятёнок. Что с таких взять? Обольстительно усмехнулась, осветив сие помещение блеском нечищенных зубов, и лукавым взглядом посмотрела на её милую мордашку. Ну ничего. Ещё я на ребенка не обижалась. Переживу. Валборг смешно надулась и показала на меня пальцем. В попытке сказать несомненно что-то до жути обидное она глубоко вдохнула, но не произнесла ни слова. Как запинаясь о незримую преграду. Спрятала попытавшиеся расплыться в хитрой улыбочке губы, закусив сразу обе, и обняла себя руками, положив подбородок на ладонь. Как же мне нравились потуги даже таких маленьких людей. Мило. — Ты..реагируй на мои слова!.. Это же обидно, когда тебя называют страшной!.. Долго и пристально вгляделась в обиженное выражение лица. Комплексы? Назревающая детская травма? Развернулась в сторону лавок, покачав головой. Сев на одну из них, благополучно выдохнула, ибо потечь хотелось не особо, и выжидающе уставилась на ребенка, поражаясь тому, что такую девочку обсмеивают за её красоту. — Я все дедушке расскажу!.. Аргумент. Всегда боялась детей и их неизвестных дедушек. Тордис тихо посмеялась и потрепала девочку по рыжим лохмам. Она ещё смешнее надулась и гордо отвернулась. Ведунья быстро подняла её на руки, заставив ту прикрикнуть от неожиданности. Валборг что-то пробухтела, но дала себя посадить за стол. Тордис вышла из комнаты, прогремела чем-то из другой и принесла неясно откуда взявшийся листок с небольшим угольком. — Нарисуешь меня?.. Обрывисто кивнула. Стол был высоковат для неё, но она упрямо задирала руки. Умилилась этому ребенку ещё раз и положила перед ней подушку из спальни. Она выразительно и совсем по-ребячески сморщила носик, но подушку подложила. Тордис наблюдала за нами со стороны и чему-то легонько кивала. Делала вид, что не замечаю этого. После ведунья подхватила меня за руку и увела в спальню. Лицо ее тут же переменилось, походя на застывшую серьезную маску. — Слушай, Ана, — пауза, честь получить которую я не любила от слова совсем, потому что за подобным всегда следовали речи, либо просто мне не по нраву, либо противные всему моему существу: — Понимаешь, у меня к тебе дело. Выразительно вгляделась в лицо ведуньи, пытаясь прочесть эмоцию, главенствующую над ней. Женское лицо пугающе обливалось тенями помещения, закрытого от внешнего мира отсутствием окон, и увидеть я смогла лишь обычное желание продолжить диалог. Тордис просто ждала ответа. — Какое? — я насторожилась, потому что нечасто она просила меня о чем-то. И просила ли? — Увидела Валборг? — сказано было таким скачущим тоном, всегда предшествующим приказам, выполнить которые ты должен, даже если ты от макушки до кончиков пальцев ног не хочешь: — Будешь присматривать за ней. Всё равно делать тебе здесь особо нечего. Возмущённо изогнула бровь. Ага. Прикольно. А ничего, что в последний раз моё общение с ребёнком закончилось расшибленным лбом второго? М? Конечно, не Тордис об этом знать... Да по мне же видно, что доверить ребёнка подобному полудохлому животному всё равно, что бросить его в лесу одного! Я преувеличиваю, да! Но ответственность я нести не желаю! И что значит "особо нет дел"? А кто же порождает весьма интересные слухи? А? Кто, если не я, возьмёт на себя роль клоунессы? — В Йомсборге нельзя держать детей, однако всегда имеются исключения, — ровным шёпотом продолжила ведунья, видя мою скептическую гримасу: — Всё считалось бы замечательным, если бы у Валборг был человек, следящий за ней. И такой имеется. — Так что же мешает ему исполнять свои обязанности? — У матери Валборг, Силдж, после родов зрение стало угасать. Сейчас она полностью слепа. Я вчера была у них, потому что слышала новость, что у меня и правнучка уже есть. Оттого и спешила. Но когда пришла, заметила Валборг без присмотра. Вот и заиграла тогда моя совесть. Понятно, что внучке моей присмотр нужен, не то что ее дочке. Но я не могу постоянно за ней следить, но могу попросить тебя хотя бы вполглаза смотреть за ней. — А как же бегающие вокруг да около рабыни? — болезненно удивилась, скорчив рожу хуже, чем у горностая на картине "Дама с горностаем", последнее слово выделив особо неприязненной интонацией. — Доверить родную кровь рабыне? Не смеши. — Ладно, — закатив глаза, капитулистически подняла руки. А еду этим девушкам с огромной охотой доверяют. Где логика?: — только не заставляй меня проводить с ней всё время, я с детьми не особо лажу. — Конечно-конечно, — ведунья приподняла вверх ладони и помахала ими: — Кто тебе их вообще доверит. — Да ты ж и... — Тише-тише, все я поняла, давай без криков. Нахмурилась, но замолчала. Ей-богу, как в пойму в начале весны попала и — пропала. Тордис смотрела пронзительно, и утаить какую бы то ни было эмоцию представлялось делом сложным. Я нервничала — это было понятно по обкусанным губам и неспокойствию рук, всё норовившим выкрутиться против движения суставов. А ведунья, хотевшая уже покинуть моё общество, остановилась на половине пути и всё-таки обернулась, спросив: — Чего это ты? Натворить что-то успела и теперь покаиться хочешь? Усмехнулась. Людям, которых я так или иначе любила и уважала, я врать не могла. Вот лиса! Хорошо меня изучила! — Тордис, я тоже нуждаюсь в помощи, — она сделала вид великомученицы, но кивнула в знак того, что готова выслушать: — Ко мне неожиданно подоспели вопросы по женской части. Выручай. Ведунья обескураженно закрыла глаза и улыбнулась, поняв, в чем суть. Я же великодушно пропустила мимо плевок в сторону моей беспомощности, хотя внутри всё сжалось от глухого раздражения. — К простыням залазила? — За кого ты меня принимаешь? — картинно вздохнула, покачав головой: — Конечно, да. Тордис потерла лоб и повернулась к сундуку. Выглянула из-за её плеча, пытаясь уследить за манипуляциями сильных пальцев. Она хмыкнула, заметив нервный ажиотаж, и как специально ленно взмахнула светлыми ресницами и с томным придыханием прочмокала губами: — А почему не взяла? — Как я могу портить такой белоснежный цвет? — ведунья едва ли заметно довольно передёрнула плечами. Улыбнулась, тоже прекрасно зная, как эта невозможная женщина придирчива к чистоте её вещей. Тордис предкушающе ощерилась и достала из-под всей кучи странного вида ...штаны? Язык не поворачивается назвать это трусами или прокладками. — Тордис, — осуждающе протянула первую гласную имени: — Тордис, эта вещь будет неэффективна, — предупреждающе продолжила, взглядом пытаясь донести до ведуньи, что предлагаемое ею не имеет место в образе моей цивилизационной действительности. — Да, моя милейшая Ана, — садистки пресыщённый оскал и наглый блеск в бесстыжих глазах, на дне которых точно таилось знание, что всё, происходящее в данную минуту, мне не нравится: — Не знаю, как у тебя на родине с этим справляются, но я предлагаю очень здоровский вариант. Радуйся, что не колючее сено и не многократно использованная тряпка. Брезгливо скривилась, но взяла у нее из рук это нечто. Репетузы, блин. У меня бабушка в таких ещё ходила. Да даже бабушкин фэшен будет удобнее и много лучше этого великолепия. — Премного благодарна. — Да что ты, пустяки, — перекосилась от досады: — Только поторопись. Ты и так завтрак пропустила, хоть до Хельги успей. Хлопнула себя по лбу и стремглав побежала справлять моционный алгоритм. Умывая лицо особенно (по-другому не умею) тщательно, в какой-то момент злостно отфыркнулась от воды, злонамеренно попавшей в нос. Жутко хотелось отодрать щёткой тело до покраснения, чтобы наконец-таки смыть с себя постоянно скапливающуюся пыль. Некая брезгливость уже не давала о себе знать — я почти не морщилась, когда трогала воду, которой касались другие руки, не чище подошвы с моих старых ботинок. Да и как иначе? Ну нет в этом десятом веке условий для ухода за кожей. Нет, и всё. И это я понимала. Не понимал морщившийся в отвращении носик, который издалека, на своей высотке в пять метров, лицезрели сторожи. Встретившись взглядом с одним из них (как мне показалось), скорчила рожу пострашнее. Попрощалась с излишне весёлой Тордис и световой молнией понеслась к недалеко находящемуся домику. Переведя дыхание, громко постучала. Никто ничего не ответил, и я аккуратно приоткрыла дверь. Никого. Очаг не горел, но в комнате будто бы ощущалось, что отсюда недавно ушли. Зашла внутрь и умостилась возле входа. На улице быть не хотелось, но сесть на чужую лавку и дожидаться хозяйку было неловко. Но наглость — второе счастье? Не в десятом веке. Свернулась колачиком. Цыкнула. Ну вот, могла и не торопиться. За дверьми послышались чьи-то тяжёлые шаги. Оные открылись, и я, застанная врасплох, наскоро произнесла: — Где ты была, Хель.. Но то была не Хельга. Далеко не она. То был высокий, кареглазый и темноволосый мужчина. Холодный равнодушний взгляд опустился на меня, и всё внутри вздрогнуло и затаилось. Мощное телосложение испугало, сердито сжавшиеся губы заставили всё тело напрячься. Сглотнула, скомкав подол платья. Я перепутала дома..? Быть такого не может. Но — скажи вежливо "извините". Скажи же, ну. Он ждал. Спокойно, уверенно, без единого намёка на агрессию. Мелькнула мысль: "Сильный и совсем не глупый. Пугает". Слишком долго молчу. Нужно говорить. Преодолев сухость во рту, сбивчиво шепчу: — Ох, простите, я, кажется, дома перепутала. Встретилась с ним глазами. В них пряталось странное выражение — невозмутимость и что-то непонятное. Он остановился в дверях и почти зажал меня своими ногами. — Что ты здесь забыла? — голос был такой же бесстрастный, как и весь его образ, каждое ощущение на каждой мурашке от его присутствия. — Я Хельгу жду, мне сказали помогать ей... — Не было такого. Я бы знал об этом. Я даже вздрогнула от его решительного ответа. Но сразу нахмурилась и твердо произнесла: — Мне Тордис сказала с ней быть, чтобы принять преждевременные роды или просто помочь при плохом самочувствии. — Врешь, никто не говорил присматривать за моей женой. Женой? Ох, твою мать, меня никто не предупреждал, что муженёк Хельги в Йомсборге или живёт с ней. Хотя это логично, Насть. Отрешенная уверенность, легко спутываемая с властностью, отливала в чертах его загорелого лика. Он наблюдал за мной неспешно, даже по-хозяйски. Ну да. В этом доме он хозяин. А я — почти мародёрка. Гадство. — Можешь спросить у Тордис. Это ведунья, с которой я при... — Мне все равно, кто тебя прислал, я не давал на это согласия. В этот раз взметнула обе брови. Во-первых, перебил. Во-вторых... ему, получается, все равно?.. Ах он!.. Будь он моим мужем я бы ему смачных тумаков за такие слова вставила!.. Бессовестный! Всунул-высунул и справился? А Хельге девять месяцев лобка не видеть? Для меня редкость — завестись с пол-оборота. Но гормоны берут своё, и мягкая волна злости прилила как маршрутка в без пятнадцати восемь. То есть по расписанию. — Но на это согласилась Хельга, — медленно поднялась по стене в полный рост, но все равно не доставала до уровня его глаз: — А она, поверь, имеет на это право. Ей тяжело вынашивать несколько килограмм, и поэтому ей просто необходима если не моя, то хотя бы твоя помощь. В том же разувании обуви... Он поднял руку и собирался схватить меня за предплечье. Изумлённо выхватила конечность и прижала к груди, одаривая его брезгливым и недовольным взглядом. Он, смешавшись, собирался что-то сказать, но в все ещё открытый дверной проём просунулась рыжая детская головка. — Вот ты где! — Валборг цепко взяла меня за ладонь и потянула на улицу: — Ты обещала со мной поиграть! Гениальность манёвра была оценена по достоинству: отец будущей сироты по отцу схлопнул губы и не проронил ни слова. Я же мужественно перенесла бремя неловкой паузы и такого же обмена взорами. Утащили меня быстро, как если в роду у Валборг затесались вечно голодные медведи. И уже отойдя на достаточное расстояние, поняла, что до скупости нервозно задержала дыхание. Судорожно сделала первый вдох. — Ты дурочка, раз поссорилась с дядей Торсом, — непосредственно выдала малявка. Зашлась в неожиданном кашле. — Ни с кем я не ссорилась, а если ссорилась, то за дело. Он дурак, не понимающий долю беременной женщины. Валборг остановилась и повернулась ко мне, запрокинув голову. — Дядя Торс хороший. Пусть не умеет выражать свои чувства, но он правда старается ухаживать за тетей Хельгой. И того ребенка уж точно любить будет... Удивлённо посмотрела на поникшую девочку. Точно, её мама не может по достоинству следить за своим ребенком, а про отца мне ничего не говорили. А вдруг он погиб?.. Одинокий брошенный ребёнок. В душе скребанул особо жалостливый котёнок. Присела на корточки перед малышкой. Осторожно заправила выбившуюся кудрявую прядку за ухо и ласково улыбнулась. — Валборг, ты чудо. Она изумлённо подняла до этого опущенные глаза. Погладила по бархатистой щёчке. И нашло что-то на меня, сентиментальность или сопережевание, не знаю. — Хочешь стать моим другом? — А можно?.. Внутри странно ёкнуло. До сих я не задумывалась о бремени оставленных детей. Да и были ли причины? Пока беда далеко, и не замечаешь её вовсе. А когда рядом и смотрит ясными глазами, и плавится под ними сердце, то и думаешь — до чего же ты слепа. Вспомнился Торс и забылся. К чему бы? — Можно, Валборг, можно.