Песнь о северном море

Когда ты пылаешь жаждой действия дома, то всё кажется таким простым, таким ничтожным, покоряющимся твоему плечу. Но когда ты стоишь собственными ногами на мощеной плитке Копенгагена, за день до отправки самолёта до Фарерских островов, буквально кожей отсчитывая прошедшие минуты, вновь ощущая пресловутое дрожание коленей, то тебе становится не до гипертрофированной жажды справедливости для малоизвестной для тебя женщины, давно мёртвой, давно сгнившей, давно ушедшей в небытие... И вместо того, чтобы преспокойно вернуться в аэропорт, купить билет обратно и ждать своего рейса, ты, словно переступая через все запреты, через все законы, давно закостеневшие в твоём мировоззрении, одеревеневшими ногами идёшь вдоль улиц, встречаешь разных людей, видишь прекрасную архитектуру города, замечаешь все движения навстречу идущих... И ничего в то же время не видишь. Кажется, ты плачешь. Или не кажется. С усилием тру глаза, словно силясь стереть любой признак уже позорных слёз. Сильнее сжимаю ручки рюкзака, единственно взятого с собою в... долгое путешествие. В груди, казалось, на постоянной основе поселился маленький червячок, планомерно сжирающий всю уверенность, спокойствие, бывшее со мной ещё несколько часов назад, силы, так нужные именно сейчас, когда я так близка к неизбежному. Истерики давно перестали мучить меня. Примерно по прошествии месяца после чудесного возвращения в милый и родной дом. Но сейчас... было некое предчувствие скорейшей дегенерации эмоционального состояния, которая словно бы в спину дышала, заставляя оную покрываться неприятными, почти колючими мурашками. Странное воодушевление, смешавшееся с чувством обостренного беспокойства перед грядущим, волновало грудь. На языке вертелось слово, которое было страшнее всего признавать и, более того, говорить вслух. Страшно. Просто страшно. По-человечески, естественным образом и слишком закономерно, что даже очевидно. Страшно настолько, насколько может быть страшно перед роковым началом чего-то ужасного, того, чего ты не желаешь и боишься думать об этом. В моем случае этим началом была встреча с недобогом. Боялась я его на уровне подсознания, но признавать того не хотела. Да и какой человек в здравом уме будет страшиться возможно обычного, равного и знакомого человека, что просто мог неудачно подшутить надо мной, и сейчас, когда во мне имеется хоть какая-то решимость начать, он, казалось, должен был непременно не прийти? Глубоко вдохнула и выдохнула. Словила в сачок мысль, что поход к психотерапевту кажется вариантом всё более заманчивым. Меж рёбер стало разливаться подобно воде из стакана чувство сожаления. Прикусила губу. Меньше всего нужно было это чувство, и сокрушаться, как бы нелестно это не прозвучало, было поздно. Да и когда бы я к нему пошла..? Покачала головой, журя саму же себя за отвратительные отговорки. Нашла бы время, если бы совсем уж прижало. А так... Остановилась, с усилием сжав кулаки. Откровенно говоря, решение, принятое под действием зубодробительных эмоций сразу после переломов туевой хучи костей, я считала абсолютно абсурдным и нелепым. Зачем я попросила вернуть меня обратно..? По прошествии года никуда возвращаться не хотелось. Смириться со своей поспешностью я смогла, но... Чёрт возьми, могла бы сбежать, сбежала бы. Могла бы изменить своё решение, поменяла бы и не взмахнула бы пальцем, чтобы остановиться и всё-таки пойти на верную смерть. Могла бы многое сделать, если бы были другие условия, вытекающие из них последствия, мысли и чувства, которые осточертели душить и тянуть вниз висячим на шее булыжником. Я могла бы что угодно сделать, но сделала самое безрассудное, глупое, смешное! Я всё могла, но почему-то выбрала себе билет в один конец, ведомая одной только мыслью о возможной встрече с этим идиотом, рассуждения о эмоциях которого уже тошноту вызывали, связывали в узел кишечник и по кусочкам разрывали лёгкие, когда на глаза вновь находили слёзы. Я часто ревела из-за своей глупости. Это были не истерики, а просто внезапно находившие слёзы, как после получения несправедливой оценки или критики, больше задевшей твою личность, чем давшей чёткий отзыв работе. Примерно раз в месяц регулярно выбрасывала из себя плач, слёзы, сопли, иногда слюни и всегда успокаивалась, терялась под лавиной после приходившей апатии. В какой-то из дней пришла усталость, а после покупки успокоительных — покой, что не удивительно. И сейчас, поднимаясь по лестнице на второй этаж, к двери от своего номера, в груди лишь изредка, уже теряясь под действием снова принятых успокоительных, колыхались лёгкая тревога и желание поскорее уйти, вернуться домой и окунуться в привычные будни современного человека. Конечно, поплакать я уже успела. И все те эмоции, которые я испытывала по пути к хостелу, больше были воспоминанием тех чувств, ощущаемых примерно несколько месяцев назад. Покориться, как мне казалось, обстоятельствам я уже успела. И плакала чисто формально, просто потому, что хотелось плакать, и лихорадочно перебирала давно обдуманные и передуманные рассуждения по этой же причине. Потому что, как бы я не хотела того признавать, я словно хотела показать себя жертвой мимолётного момента, секундного дела, совершившегося не по моей воле и выказанное кем-то другим, а не мной, что всё делалось не потому, что я так того пожелала, а потому, что так решил недобог, которого по умолчанию я решила обвинить во всех своих бедах. Было неприятно это осознавать и оттого хотелось, переча вопившиму разуму, поскорее сделать дело, чтобы мысли наконец отпустили, чтобы всё, связавшее меня с десятым веком, освободило из стальных объятий, царапавших мой нежный панцирь. Бросила сумку на стол и упала лицом на кровать. Было сложно разобраться в самой же себе. То мне казалось, что я уже смирилась, что уже всё решено и амнистии не подлежит, как мозг находил ещё одну возможную развилку событий, как вновь приходили воспоминания сильных эмоций, как вновь перебирала в памяти образы годичной давности... Всё перемешивалось, сжималось в одну субстанцию, билось о дощечку, каталось в трубочку, походя на тесто, сделанное исключительно из просроченных продуктов. Перевернулась на спину, обречённо уставившись в потолок. А пуще остальных надо мной имели власть чувства к бестолочи, жившей тысячу лет назад, с которыми мысленно, через достаточно продолжительное время смирилась. Ну есть и есть, ну мешают жить и пусть мешают, чего жаловаться-то. Впрочем... Вытянула руку, словно потянувшись к бесконечному небу, что спряталось за мёртвой бетонной стенкой. Перебирала слабыми пальцами, словно мешала ими только собранные мотки пряжи, будто струящиеся потоками холодноватого воздуха по ладони после их распускания. ...встречи с ним я ждала больше встречи с Хадлей.

***

Наступил вечер. Стемнело. За окном стали видны лишь отблески огней, плоховато заглушаемые тканью штор. Вся комната, в которой я имела удовольствие находиться, было схожа с квартирой-студией, уменьшенной раза в три, потерявшей все помещения, кроме тех, в которых стоит кровать, обычные и практичные стол, стул, лампа и бутылка с водой. Рядом был душ. Замёрзла. Укутавшись в лежавший на кровати плед, оперлась об изголовье кровати, желая скорейшего стекания этого чёртового свободного времени в канаву упущенных возможностей. Но оно, как насмехаясь над ничтожным желанием маленького и практически не нужного человечка, шло катастрофически медленно, словно специально выбирая максимально длинные и запутанные пути ухода. В горле пересохло. Стоящая на столе бутылка примерно с десять минут волновала моё внимание, но вставать не хотелось: было достаточно прохладно этим вечером. Свернулась в позу эмбриона, уткнувшись носом между коленей. Сладко зевнула, потеревшись холодным лбом о теплое одеяльце. — Бесит. Сказано было, лишь бы сказать. На самом деле бесить меня могло всё, что душеньке угодно, но не эта чёртова ситуация. Откровенно говоря, нервы я свои уже жалела. Конечно, ведь сама же, взлелеянная почти божескими условиями жизни двадцать первого века, познала истинный стресс только попав в передрягу, несопоставимую с жизнью. И сейчас, ловя момент, впитывала каждую секунду спокойной атмосферы, родной настолько, насколько может стать близким сердцу только появившийся друг. На самом деле я не сидела сложа руки целый год, в тщетных попытках силясь забыть про неладный спор. Конечно, вряд ли хоть у кого-нибудь вышло бы преспокойно отдыхать, когда, оказывается, феноменальная память помнила каждое чёртово слово, произнесенное на скалистом берегу в преддверии жуткого ливня. Первым делом, тужась, как при схватках, стала изучать исландский язык. Так, на всякий. Пусть полиглотка из меня столь гениальная, сколь гениален в молекулярной биологии Эверест, я не могла довериться Йорану: знание древнедатского могло бы ой как пригодиться. С английским дела обстояли не намного лучше, но на нём я хотя бы предложения из слов могла строить. Что же касается нового языка... Иронически улыбнулась. Да, с ним возникли некоторые сложности. Но с горем пополам на какой-нибудь низенький уровень знания я дотянула. Но что ещё более интересно, так это мои походы на курсы самообороны. Вот, что действительно пригодится. Сестра сначала недоумевала, зачем же мне учиться защищать себя путём применения некоторого насилия, когда же можно просто купить перцовку и ходить себе спокойно. Ответить я не смогла. И в должной мере объясниться, почему мне пришла мысль пойти на курсы только после того, как я побывала в другой стране. Наводит на определенные мысли, не правда ли? Мама отштурмовала мой мозг, когда узнала об этой небольшой хотелке. Конечно, кто же будет держать язык за зубами, когда его попросили никому ничего не рассказывать? "Но маме же можно", — именно так Женя аргументировала своё предательство. Счастливо улыбнулась, вспоминая эти тёплые моменты моей биографии. Да, всё-таки повезло мне с родственниками, ничего не скажешь. Тут же помрачнела. С выдохом в груди словно под прессом что-то опустилось. Наверное то было беспокойство теперь за чувства моих ближайших родственников, моей горячо любимой семьи. Горько улыбнулась, слабо сжимая в кулаках мягкий плед. Было больно думать о том, что я бросаю одних людей ради других. Ещё больнее было осознавать, что делаю я это во второй если не третий чёртов раз. А добивала себя невыносимой мыслью, чьё содержание было хуже наспех написанного фанфика в седьмом классе. Родных на чужих меняю. Как разменную монету. Словно право на это имею. Устало откинула голову на белую стену. Небольшой холодок прошёлся по оголившейся шее, и измученно закрыла глаза, ощущая многочисленные мурашки на плечах. Пить всё ещё хотелось, но теперь дискомфорта добавляло заколовшее иглой горло. Тут же закашлялась, вернув голове привычное положение. Погано. Чертовски погано. Никогда мне так херово не было, как сейчас, в эту минуту. Апатично уставилась в противоположную стену. В груди что-то шевелилось, стоило кончиком сознания затронуть фантазии на тему того, как я торжественно возвращаюсь в десятый век и просто в своей гениальности и везучести падаю в объятия какого-нибудь грязного и вонючего мужика, по счастливой случайности оказавшегося рабовладельцем или викингом. Жалостливо простонала, сморщившись. Сжевала губы, упираясь лбом в колени и обнимая себя руками. Ну почему я такая идиотка? Как меня земля на себе носит? На секунду закрываю глаза, ощущая, как словно наждачкой по внутренностям прошлись. ... Судорожно вдыхаю холодный воздух. Сердце учащённо бьётся. Откидываюсь на изголовье кровати, обессиленная, опустошенная. Смотрю в одну точку на серой из-за ночного освещения стене. Многочисленные мушки бегают по пространству, неминуемо сталкиваясь и отталкиваясь друг от друга, как молекулы внутри твердого тела. Лениво моргаю. Не спится. Конечно, после резко приснившегося кошмара вряд ли выйдет выспаться в месте, в котором я находилась впервые. Было до тошноты тревожно, и я невольно пробегалась по воспоминаниям, в которых точно закрывала двери, ведущие в коридор, и окно, в данный момент героически закрываемое темными шторами. Передёрнулась покрытыми одеялом плечами. Так странно было чувствовать на уровне подсознания, что, по факту, сейчас мною проживаются последние спокойные минуты. Минуты, не отягощенные бременем постоянного страха, тревоги, желания убежать, спрятаться куда поглубже и закрыть в детском жесте уши, дабы не слышать никаких потусторонних звуков. Уныло пригляделась к обычной белой простыне, освещенной серебром не полностью скрытого света на удивление яркой луны. Наверное, я всё-таки смирилась. Мысль была не резкая, а плавно пришедшая, как будто подплывшая на изящно сделанном корабле. Наверное, так и должно быть. Только так и никак иначе. Я обязана вернуться туда, куда не горю желанием возвращаться. Устало прикрыла глаза. "Почему?" — звучало слабым эхом, отбиваясь о словно стальные стенки сознания. Завалилась спиной на мягкий матрас, утопая в слишком приятном ощущении покоя, комфорта и безопасности. Не было никакой потребности выть в отчаянии, душить себя, чтобы никто не слышал скуления убитой горем собаки, не было даже банальных сил думать об этом. Доверчиво приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать такое, что ещё сама не осознала, но хотела, чтобы это было произнесено. "А хер его знает", — едко ответила сама себе на вопрос и, слабо улыбнувшись, по новой провалилась в сон. Мгновение. Лёгкая искра. Резь у лба. Открыла мокрые глаза. ..."Что мне снилось?". Мысли судорожные, дыхание сбито. На подкорке сознания чёткое понимание: не усну. Не могу понять, утро сейчас или ночь. Мерзкая память с хлопком закрывает воспоминания о сне. Сжимаю плед рукой. Та дрожит, наливается кровью, болит из-за впившихся голодных ногтей, верно, жаждущих окрасить ткань в красивый красный. Сухо во рту, в голове, во всем теле. Насильно расслабляю сначала ноги, потом руки и туловище. И дышу учащённо. Ничего не понимаю, да и не нужно пока. Даю секунду на передышку. Кусаю губы и плачу от разрывающей грудь на две части странной боли, пульсирующей наравне с сердцем. — Господи... Чуть не начинаю читать молитву. Слова знаю, запинаюсь, взываю душой к успокоению. Хриплый шёпот во всей комнате, кажется, его услышит всяк проходящий, стоит ему лишь прислушаться, внемлить словам... Вновь плачу. Причины нет, или есть, не помню. Однако внутренний голос вопил, и я хотела вторить ему, запеть с ним одну песнь. Хотела, но замолчала, когда ощутила чужое присутствие. — Жаль, нельзя заткнуть крик твоей души, — голос холодный, обволакивающий древними льдами, ложно ласково льётся в уши, — хотелось бы послушать тишину. Темно. Страшно. Разум говорит успокоиться, не дать ему видеть твоего ужаса. Не замечаю, как тело снова напрягается, готовое к бою. — Засунь своё жаль... — неожиданный кашель, громкий, пугающий, — себе обратно в глотку, — цежу через сип в голосе, пожирающий голосовые связки неизвестной болезнью. Удивлённо раскрываю глаза. Хочу продолжить, но молчу. Почему? Нет ни единой причины говорить. Взгляд пронзительных морских глаз приказывает не открывать рот понапрасну, и я почему-то согласна с ним. Всё выходит сумбурно, почти глупо и нелепо — и всё же вокруг расцветает сиренью тишина, пахнущая свежестью весны. Как она может пахнуть — вещь второстепенная. Главное — неотрывный обмен понимающими взорами. И тогда до меня доходит, что мне тоже была необходима изоляция от звуков, лишь мешающих думать. "Прав", — мысленно с натяжкой соглашаюсь. Он видит это по лицу, однако все сохраняет молчание, встаёт и лёгкой поступью подходит к окну. Его спина широкая, облачённая всё в такую же незапоминающуюся одежду. И мне немного смешно: это не помешало запомнить его образ в мельчайших деталях. Шуршание ткани, взмах руки — и свет слепит глаза. Рассвет нового дня, и голова резко пуста, стойкое желание испить воды. Через силу отвожу от него взгляд и смотрю на кровать, на которой лежала одежда. — Тебе не нужно плыть до Фарерских островов, — он тоже хрипит, словно хочет показать, что я не одна могу проявлять слабость, — я отсюда тебя отправлю. Неотрывно гляжу на платье из грубого материала, затаив на миг дыхание. Мозг заработал быстрее меня самой, и руки быстро схватили рюкзак и вытащили мелкую поклажу со всем необходимым. Поднимаю глаза на него. Хочу что-нибудь сказать, но его рука поднимается быстрее. Призывает молчать. И вновь беспрекословно подчиняюсь. Странное то было состояние. Как под препаратом каким или действием магии уж точно. Если и были мысли врезать наглому ублюдку, то и те ускользали склизкой водорослью. Чувствую небывалое спокойствие на душе. Смирение. Необычайное, сдавливающее башку с четырёх сторон. Правильно — не перечить богу. Правильно — молча надеть одежду. Правильно — ждать неизбежного. Просто правильно. И нет никаких других объяснений. Правильно — доверчиво закрыть глаза и слабо улыбнуться, в душе с шоком осознав, что я не говорю уже больше получаса. И в то же время приходит самостоятельность сознания. Хлёстким пенящимся всплеском режет душу внезапный гнев и желание ударить его. Пискнуть не успеваю. Падаю куда-то вниз, как со скалистого склона.