Песнь о северном море

Грудь пронзило стрелой ледяного воздуха. Завоняло концентрированным металлом и испражнениями. Из-за неба, серо-голубого, почти блеклого, по сравнению с которым земля горела, но чертовски яркого после пробуждения, глаза заслезились. Голова закружилась, стоило приподняться с положения лёжа. Тут же зашлась в кашле. В груди бешено билось сердце только от одного мимолётного осознания: получилось. Закрыла ладонями лицо, прячась от здешнего смрада, запаха смерти, так и витавшего в воздухе, и словно собственной нерешительности, страха окружающего пространства, сдавившего под нижней челюстью. В ногах валялась чья-то рука, облаченная в льняную ткань, покрытая извитым орнаментом. Сглотнула, боясь поднять взгляд выше, резко понимая, куда я попала. Встала с полуприкрытыми глазами, чтобы видеть перед собой лишь размытые пятна. Особо чётко выделялся красный. Его было столь много, сколь много можно выжать гранатового сока из плодов сада, занимавшего несколько гектар. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Земля была влажная, стоптанная, как вдавившая в себя живот женщина, будто по ней прошлась добрая тысяча солдат, будто они разом, как по команде, упали навзничь и, поражённые мечом противника, настойчиво продолжали прихлопывать, ведомые одной целью — продавить ложбину среди равнины. Если бы я не восприняла всё происходящее здесь, прямо сейчас, как игру воображения, иллюзию, фикцию, да тот же пресловутый сон, если бы не глядела на тела погибших, как на охренеть каких профессиональных актёров, умеющих долгое время лежать не дыша и без малейших движений, то со сто процентной долей вероятности меня бы вывернуло наизнанку. Первый шаг был сроден первому шагу ребёнка. Колени отчего-то тряслись, словно они не могли более держать на себе тяжесть тела, головы, мыслей в ней, летающих со скоростью света. Дыхание спёрло от зловония и ударившего в голову животного ужаса. В землю впитались капли крови, очерняя её, и стопы почти проваливались. Опёрлась руками о колени. Было тяжело переставлять ноги, и если я напрягала мышцы, то они начинали несколько подрагивать, словно они знали наперёд, что дальше нескольких метров я не пройду, что стоило бы спрятаться среди гниющих трупов и никогда не выходить с поля сражения, ведь сделай я это, то непременно бы погибла. Глубоко задышала, абстрагируясь от окружающей действительности. Закрыла лицо руками, ища ту кроху чувства умиротворения, бывшую со мною несколькими часами ранее. Запах почти под кожу тонкими иголками лез, собираясь основать кампанию по захвату власти над моим телом, дабы оно стало одним целым с ним, дабы не выделялось разительной чистотой живого человека. От подобных лирических мыслей весело усмехнулась, делая непомерное усилие над собой, сохраняя в голове еле уловимый образ просто прилегших отдохнуть мужичков. Делать было нечего. Резко запрокинула голову кверху, с каким-то болезненным упорством всматриваясь в непринужденные движения облаков. Намеренно часто задышала, чтобы привести мысли и чувства в порядок, а за ними — почему-то не перестовавшее дрожать тело. Воздух был леденее, чем глаза Йорана, небо было серее реалий, в которые я попала, а хрупкая шея недостаточно прочно держала мою голову: казалось, она сейчас отвалится, к чертям собачьим сгниёт по косой линии и пустит кровь фонтаном, скрутится в спираль и подобно жвачке оторвётся от тела. До боли обиженно укусила нижнюю губу. Душа трепетала от одной только мысли, что этот белобрысый ублюдок, хотя и мог благополучно доставить меня туда, где побезопаснее, перенёс на хреново место сражения, с которого не сочли должным убрать хотя бы половину тел, чьи запахи тонкими льняными нитками переплетались с составными компонентами воздуха, плетя чёртовы косички. Прикрыла заболевшие глаза. Возможно, моё настоящее тело не могло выдержать чистоты воздуха, лёгкие горели, будто я только что чудом выплыла из губительного озера, в котором живут все духи этого мира, что тянут всех, кого не попадя, к себе во владения. И всё-таки как же здесь прекрасно. Через резь вдохнула больше, больше обжигающего пламени, которым дышат жители этого столетия. — Просто великолепно..! — заорала во всё горло, кажется, надломив что-то важное в связках, разодрав слизистую горла. Чувство чего-то непременно родного, давно забытого и теперь вспомнившегося, только теперь, когда прошло столько времени!.. пришло и с ноги открыло дверь к моей душе, взбило набухшие лёгкие, скрутило в узел кишечник, сжало и размножило позвоночник..! На глазах появились слёзы. Я то ли была счастлива, то ли плакала от страха, то ли сожалела по-крупному. Я ни черта не понимала, что со мной происходило! Но как же мне нравилось чувство внутри, неосознанное, тянущее к себе всё внимание естества!.. Восторг перекосил лицо. Широко расставила руки, словно собираясь обнять грязное небо, словно намереваясь стереть эту грязь собой, очистить его от пыльных одежд! Сердце отбило барабанную дробь. В горле пересохло, в груди разрослось поле ярких красных маков, нихрена не пахнущих, но впивавшихся в глаза на фоне монотонного серого полотна за ними, под ними, над ними... Полубезумно засмеялась. — По-лу-чи-лось. Связь с окружающим миром чётко прочувствовалась лишь сейчас, будто я только что руками коснулась наэлектризованного моста, соединяющего сознание с действительностью. Пропали все другие ощущения, все те ненужные, бессмысленные, потрёпанные временем чувства, лишь являющиеся бременем истинно свободного человека. Осознанность нежными объятиями укрыла со спины, снимая с глаз тёмную маску, скрывающую истинную суть вещей. Машинально обняла себя за плечи, не поняв, когда же замолчала, когда же приятная тишина подобно морю, холодному, северному морю окутала с ног до головы, словно пытаясь утопить. Я всё ещё плакала. Зачем-то плакала, как пытаясь навсегда и во веки веков очистить глаза от песка, попавшего при рождении и заставлявшего неправильно понимать каждый чёртов урок жизни. Плакала, оказывается, навзрыд, до боли в шальной голове, до онемевших челюстей. Плакала — от всей безграничной души. Чтобы все знали, что я вижу это. Опустила взгляд на мертвеца, всё ещё сжимавшего холодными, безжизненными пальцами рукоять топора. Вот он — труп. Убивец, урод, ничтожество, уничтожевшее, стершее с лика земли множество, бесконечное множество жизней. Жизней, богатых на события, на боли, на радости, на мгновенные моменты осознанности. — Зачем ты всё это делал..? Затем, чтобы жить. Суть его жизни — отнимать эту самую жизнь. Безбожно втаптывать её в топкую грязь, смешивая их в единое целое, в единый организм. Ибо всё его существование — сражение непонятно с кем и непонятно зачем. Он делал то, что якобы было необходимо, а по факту совершенно не нужно. И поэтому он лежит здесь, на таком же мёртвом поле, которое ещё долгое количество времени не сможет давать урожай. Вздрогнула всем телом. Благоговейный страх всколыхнулся в груди, мысли неслись подобно мощнейшему бурану, тайфуну, торнадо. Ошарашенно приоткрыла рот. Поэтому тебе, Анастасия, не стоит отворачиваться, решая чужие проблемы. Тебе стоит жить, бороться, вырывать зубами право на то, что ты называешь своим и что другие почему-то хотят отнять. Остро вгляделась в руку, облачённую в кожаную перчатку, так же крепко, как и при жизни, сжимающую оружие. Мурашки побежали по хребту. Ведь жизнь бессмысленна, если она посвящена не себе. Словно очнувшись от морока, удивлённо моргнула, посмотрев на замершие ладони. Каждая линия, каждая чёрточка и складочка на них была видна — стоило ли говорить, что всё это было результатом чистых глаз...? Закрыла оные ладонью, иронически засмеявшись, не открывая рта. Вот ведь... Дура. В самом деле, самая обычная дура. С катушек слетела, курица, — о смысле жизни задумалась. Осторожно присела перед павшим воином. Аккуратно приложила руку к голове и, ощутив небывалый прилив нежности к, скорее всего, погибшему с сожалениями на сердце, погладила по грязным светлым волосам. Потом жалостливо припала двумя руками к одной его руке и, с усилием отцепив её от рукояти, вынула всё ещё острое орудие, прочувствовав какую-то эфемерную тяжесть, словно не топор подняла — только родившегося ребёнка. Сглотнула вязкую слюну. Теперь уж ни шагу назад. Сама ведь, идиотка, напросилась. Решительно повернулась к горизонту, не видя больше ни единого ориентира.

***

Как же здорово всё-таки жить. По-настоящему ступать уже промокшими ногами по влажной зелёной траве, взрытой копытами и колеями от повозок, наполненными мутной водой, земле. Приятно думать и чётко осознавать, что твоя жизнь только в твоих руках. Возможно, эти мысли были результатом сбрендившего сознания. Не знаю, можно ли назвать умным ход пойти не по проложенной дороге, которую таковой назовёшь лишь за нехилый магарыч, настолько та была ужасна и больше походила на огромную лужу грязи, а по той самой весенней слякоти, однако чихала я уже раз в пятый. Пусть поясок, сделанный на манер этого времени, приятно грел душу и немного бедро, но лезть в него я не торопилась. Только достала маленькую конфетку и на нервах сжевала нахрен. А впереди так ничего и не было. Шёл уже час третий, когда я нашла дорогу в, о чудо, равнинной местности. Даже несчастных головорезов, которых пророчила себе, сидя в хостеле, не было. Не то что бы я жаловалась, но увидеть хоть намёк на жизнь (мирную, желательно) было пока единственным желанием и меня, и ног, собирающихся капитулировать, и отмороженного носа, постепенно наполняющегося соплями. Когда за спиной услышался топот лошадей и еле слышные переругивания мужских голосов, сердце уже ледяным валуном переваривалось в желудке, давление то ли упало, то ли поднялось, в общем — изменило привычной норме, а ноги, как предатели, окончательно перехотели идти. Ничего лучше мозг не сумел придумать, и, потуже заткнув рот, дабы тот не выпустил испуганного до смерти поросячьего визга, сделала вид ничего не знающей дамы, чей девиз моя хата с краю, ничего не знаю. Но странники, как в трясине увязнув, ей-богу, никак не могли достигнуть меня, и, когда терпение было на пределе, обернулась, агрессивно нахмурившись и сжав губы. А никого не было. Просто не было. Конечно, я заподозрила неладное, однако дурой себя не считала, поэтому, мысленно проговорив "ехал грека через реку...", доверившись удаче, интуиции и всему, не связанному узами рациональности, выбрала бегом пойти вперёд, невзначай увеличив длину шага. А ведь могла проверить, не показалось ли! Сто процентов не показалось. Но если думать о плохом — оно обязательно случится, так что, запихнув поглубже упаднические мыслишки, перевела всё внимание на звуки окружающего пространства. И не стоит забывать, что я хорошо вооружена! Пусть с кухонным ножом справлялась бы лучше, но и топор ничего. Господи, с такой ужасной физической, моральной подготовкой и отсутствием какой-никакой воинской или охотничей тебе, Настюша, приветливо и безвозмездно выбьют землю из-под ног. И никакие "кинуть через прогиб и убежать" не спасут. Боги, тут же ужасно небезопасно, как чувство самосохранения тебя тогда не остановило? Зато язык немного знаешь. Так что без проблем разберёшься, куда тебя там с рынка везти буду... Так! Спокойствие, вера в лучшее и себя любимую, дорогую, свободную! Вернувшись в реальность, я неожиданно осознала себя стоящей перед тёмным и пугающим в свете пасмурного вечернего неба лесом. Сглотнула. Теперь куда..? Туда? Может, есть другой путь? И куда я выйду, если пойду по охренеть какому опасному месту? Если отталкиваться от прошлого моего перемещения, то я должна быть где-то в Дании. Если это так, то велика вероятность, что где-то поблизости должна быть та самая деревенька с недоброжелательными жителями. Сердце суицидально ударилось о грудную клетку. Йоран, сучоныш! Неужели специально? Вгрызлась в остриженный ноготь большого пальца, думая, намеренно ли мне не дали доплыть до Фарер. Если бы отправилась оттуда, то точно попала в то селение. Но ведь это произошло в Дании... На такие случаи я выучила "отче наш" — найти помощь хотя бы в успокоении тела. Правда, ввиду своего нестабильного отношения к богу, не думаю, что молитва вольётся ему в уши. Так что, утерев набежавшие сопли, как особо умная, решила взять за ориентир вон ту выступившую блеклую звёздочку, не имея ни ручья, ни какой просеки перед глазами. Только жуткая узкая тропка, чем-то похожая на звериную. Чем-то. Хотя вход в лес был весьма удобен для скачущих на лошадях. Да и животные вряд ли будут бегать вблизи человека, который без труда сможет их поймать. И всё же... Животинки тут точно имеются. У меня были нож, спички, зажигалка, маленькая бутылка воды и дезинфекцирующего средства, компас, сосательные конфетки, батончики, антибиотики и полноценная аптечка, содержимое которой было хорошо упрятано по многочисленным карманам поясной сумки. Вода и антисептик, естественно, были в бутылях, больше похожих на что-то из разряда "в поход на всю жизнь". Пользоваться компасом я умела. Однако какая была разница, пойду я на север или же юг? "Зависит от того, в какой стране ты находишься", — едко подсказал глас разума. Тяжело вздохнув, подумала, а не оставить ли топор?.. Сам весил прилично, походный нож всё-таки имелся, а вреда я наносить никому не хотела. "Мало ли", — вновь вклинился кто-то слишком паранойик. — Мало ли... — вторила этому голосу. Не любила я шастаться по темноте. Ой-как не любила. Однако, придирчиво осмотревшись, держа в памяти нарастающий лошадиный топот и людские возгласы, под посвист ветра продолжила идти, изредка оборачиваясь и то сбавляя, то прибавляя шаг. Неспокойно отчего-то сердцу. Небо уже слилось с еловыми верхушками, острыми и скопидомно обросшими шишками. Засохшие ещё с того года малютки-ёлочки уныло и мёртво глазели на твердь свежей и кое-где покрытой снежными плевками земли. Нигде ничего не шуршало, никак не обрывало неподвижность напряжённой атмосферы. Даже в какой-то момент испугавшись однозвучности леса, я перешла на бег, пытаясь побыстрее избавиться от заполонённого ровными, почти нереально прямыми деревьями пространства. Через силу вышло остановиться только тогда, когда я точно убедилась в том, что пролысины в зелени стали чаще попадаться на глаза и что чаровник-леший, в которого я верила мало, на самом деле не шёл по моим следам. Про людей такого сказать не могла, однако душу отпустило — не показался никто ни через час, ни через два. А я к тому времени благополучно спряталась под мшистыми разлапистыми корнями, благоговейно созерцая обляпанный мелкими остроконечными травинками буерак. Саван ячменно-мутных хвоинок пах смолой, и наличие редкого разнотравья было почти удивительно. Но к тому моменту я глубоко уверовала в нахождение незваных гостей где-то поблизости, и даже сплошь рациональные домыслы не способны были с корнем выдрать суеверные мыслишки — ну слышала я голоса, ну кожей чувствовала приближение людей и ну не могли мне попасться добропорядочные жители, чхавшие на возможный заработок. Не могла я повстречать христиан. Это же Дания... Или Англия? Воодушевившись, сильнее сжалась в комок, предполагая наилучший момент для выхода. Если Англия, то мне же лучше. Конечно, с местными, может быть, как-нибудь и пойдёт контакт... если случайных завоевателей не наметится. Сердце забилось гулко и часто, словно в последнем миге быстротечной вольности. Словно в это мгновение я теряла что-то безусловно важное. Жизненно необходимое. Подлесок, окружавший меня странным узором, не внушал чувства безопасности. Казалось — меня видят, как на чьей-то хваткой ладони. Припала ближе к земле. Спать я никак не могла. Было холодно. Сумятица мыслей угнетала. И под утро, когда усталость брала своё, я услышала подозрительный шелест листьев, прильнувшая к земле голова ощутила слабые колебания ритмично отбиваемых ударов. В отдалении прозвучали мужские голоса. Дрёма тут же испарилась, заменившись испугом. Панически зарыскала глазами по окружающему пространству, ища возможное укрытие. Овражек больше не казался беспроигрышным вариантом для пряток. А всадники неминуемо приближались. Сматернувшись, скукожилась в позу, предполагающую моё полное отсутствие, но не совершенную из-за частичного невыполнения своей главной функции — мимикрировать под здешнюю местность вышло ужасно. Благо, я умостилась не на стороне, где была дорога. Они скакали быстро, словно торопясь куда-то. Однако почему-то, никак назло, лошадь одного из мужчин споткнулась и в изнеможении грохнулась, разнеся по округе поднявшийся запах вспревшей травы. Мужчина вскрикнул и в исступлении ударил по телу тяжело дышавшей кобылы. Я точно превратилась в скопление сплошного напряжения, но таки затаилась, урезала частоту дыхания. Напарник упавшего, судя по звукам, остановился и спрыгнул. Корни дерева и буерак скрывали меня от чужих глаз. Скрывали. Но почему-то чужие зелёные глаза зацепились за мой испуганный взгляд. И как зацепились — потащили на поверхность. — Эй, кто там притаился? Кровь отлила от лица и прыснула в ноги. В голове чёткий образ меча на поясе у неизвестного и его слова — едва ли понятные. Метаюсь, сомневаясь. Враг? Убьёт? Или помилует? Выслушает хоть..? Беспомощно смотрю на него, и резкое негодование на свою трусость бьёт ключом в лоб. Самостоятельно поднимаюсь, стремительно, нервно. Хмурюсь, пытаясь показать себя не сколь застигнутой врасплох, столь находящейся в тяжких раздумьях. — Я не таилась, — ощущаю необходимость в оправдании, но ничего путного на ум не приходит. Потому молчу, ровно глядя в переносицу мужчины, молясь, чтобы современный английский не подвёл. Тот недоверчиво напрягается, кладёт ладонь на навершие меча. Тяжело вздыхаю, понимая, что влипла. Любые слова потянут за собой необратимые последствия: так что же лучше сказать? Упавший протяжно стонет, силясь подняться. Он крепко сжимает зубы и дышит часто и сильно, словно злобный бык, заметивший узурпировавшего его тореро. — Я могу помочь вам, — и долго не моргая пялюсь на руку, стиснувшую бедро: — Но взамен помогите и мне. Пожалуйста. Гнетущее молчание. На секунду я засомневалась, а точно ли произнесла что-то вслух? На задворках сознания немилосердно суетилось знание — "Опять хочешь под чью-то опеку? Хотя сама ты вряд ли что стоящее сможешь". И это меня совсем не беспокоило. Сейчас главенстующей целью было убедить их (себя) в том, что вреда я не нанесу. Я пришла с миром. В знак бесскрытности подняла руки на уровень груди. И в то мгновение глаза цепко выследили на чужой шее крестик, не спрятанный за воротом рубахи. От сердца отлегло. И тут же вернулось в том же объёме. Христианин не равно милосердный спаситель всех и вся. Особенно воин или, скорее, солдат. Эх, пан или пропал. — Аввун дбишмайя, — коряво начала, понадеявшись на образованность обнаруживших меня людей. Иисусова молитва на арамейском. Не хотели, а? — Ниткаддах шиммух; тете мальчутух; неве совьянух; эйчана дбишмайя аб пара. Честно, дальше я помнила плохо. Но вооружённый ошарашенно вылупился на меня, впрочем, руку с меча не убирая. Он хотел, чтобы я продолжила, явно понимая, что у меня не появился внезапный дефект речи. Заминувшись, испытывающе вгляделась в его прояснённое выражение. — Ха ла лахма дсунканан... С горем пополам закончила. Я не хотела показаться всезнайкой или праведной христианкой — ни тем, ни другим и не являлась. Но надежда на лучшее была неумолима. Хотя уставший и грязный мужчина способен на многое и, в большинстве случаев, на мерзкое или жестокое — особенно в этом столетии, но в выражении зелёных глаз угадывалось мимолётное расположение, симпатия, отличная от плотоядной. Праведная симпатия. Сердце радостно забилось. "Повезло..?", — робко шептала про себя и тут же отгоняла слишком оптимистичные мысли. Смотри на мир трезво. Не обманись наивными чаяниями. — Я могу помочь, — настойчиво повторила, полностью расслабив лицо. От ортодоксальной христианки это звучит по-другому. Разве нет? "Я не несу зла, мои намерения чисты" — вкладываю в беспорочный взгляд, молча доказывая его в своей безобидности и полезности. — Разве... девушки... одни по лесу? Предлагают помощь, когда их... в угол? — нахмурилась, не сумев перевести несколько слов. Чёрт. Ходят ли приличные девушки в лесу и предлагают ли помощь, когда их загнали в угол? Так, что ли? — ... девушки, — попыталась повторить сказанное им прилагательное: — Может, и не ходят. А вот заблудившиеся вполне. Теперь настала его очередь хмуриться. Не понял? Вот уж хорош диалог. Скосилась на всё лежавшего мужчину, терпящего боль на протяжении стольких минут. — Ему больно. Давай я помогу. Наконец, он кивнул и дал мне проход. Обернулась к нему, опасаясь удара в спину или по затылку. Он беззлобно усмехнулся. Опустилась на колено перед испытывающе наблюдавшим за мной — о боже — чуть ли не стариком, чью щеку пересекал страшный шрам. Хороший отличительный знак, дружище. Седых волос пока немного, но лицо у него повидавшее. Слабо улыбнулась ему, ведомая мыслью, что улыбка — знак дружелюбия. Его не проняло. Вздохнув, быстро вынула из поясной сумочки обезбол. Благо, додумалась достать все таблетки из пластиковых пластинок загодя. А то... ладно, не думаем об этом. Дала таблетку и воду ему в руки. — Это нужно запить водой. Подействует не сразу, минут через пять, но должно стать легче. Так и случилось. Вскоре дядька облегчённо выдохнул, опираясь о полумёртвую лошадь. Я стояла лицом к обоим всадникам и судорожно перебирала возможные трактовки просьбы. Нельзя было дать почву для размышлений, что вышло бы в любом случае. Они ведь уже поняли, что за образованную я сойти могу. А там раздумья до Рима с лёгкостью дойдут. Может, коснуться в рассказе Тордис и Торкеля..? Вот уж точно нет. Или..? Если пойдут слухи о девушке, утверждающей, что она подруга командира йомсвикингов и его матушки, то, возможно, ей заинтересуются. Но плыть хрен пойми куда ради подобного? И стою ли я таких действий в глазах Эвереста и ведуньи? А вдруг для них я мертва или просто не существую? Если первый вариант, то возможно всё, а если второй... ух, там и до плахи не далеко. И Хадлей... где её искать? Работорговый рынок. Нужно туда. — Так что тебе нужно? С силой закусила губу.