Песнь о северном море

Торкелю часто говорили, что чужачка дурит ему голову. Без роду без племени — явилась и навела шороху. Мать на неё смотрела, как опытная орлица на юную птицу. Хельга кротко улыбалась при упоминании смешно оборванного имени. Некоторые йомсвикинги заглядывались вслед мягко очерченной фигуре. Впрочем, эти на всех девок глазели. Но она правда выделялась. Ученица жены вождя. После этой мысли сын Харальда бросал едкий смешок. Неразумная, суетливая, в глазах — сплошное непонимание, брезгливость и невежество. Закрытая и в то же время легко читаемая, она могла показаться неумелой пряхой интриг. Позже оказалась, что просто неумелой. И искренней в этом. Казалось, она ничего не знала о месте, куда добровольно приплыла. Более того, Ана никак не скрывала вечного недоумения в выражении лица. Да, ему нравилось, что рядом появился человек, не стесняющийся своих чувств. В логове воителей, дорывающихся до власти и уже дорвавшихся, в обществе, в котором нужно держать лицо, где благородные мужи толкуют мудрые речи, а женщины молчат, сцепив зубы, она вела себя как кретинка. Творила, что вздумается, пререкалась с командирами, днями могла не выходить из дома или гуляла по крепости, как в собственном дворце, и натурально удивлялась, когда получала от Тордис. Сначала Торкель смеялся вместе со всеми. Куда уж ему, в свои годы умудрённому сражениями, ушлыми советниками, наместниками и вообще любым людом, отважившимся нанять йомсвикингов, да с безродной проходимкой дружбу делить. Несолидно. Он же командир. Считай, один из сильнейших воинов. Оно само как-то. Забавно было без рук трогать, смущать и выводить из себя. Забавнее — понарошку дружбу предложить. И уж пиком юмора стал жест поддержки, который как-то и не ожидал. Тогда он думал, что Ана за статусом гонялась. Брат рассказывал, на что готовы женщины ради богатств. Но она всё не лезла за случайными касаниями, не играла взглядом, не мастерила ему оберегов. Один только худой браслет, который он потерял. Провожала на бой, словно действительно беспокоилась за его жизнь. Или всё-таки бросала пыль в глаза..? Он считал, что не проникся их невинным, почти детским общением, пока не осознал, как легко теряются товарищи. Торс погиб — искрами ломаемого меча трещало сильное сердце. Он плакал навзрыд, не боясь насмешек. Никто не осудил, ибо все скорбели. Возвращение сулило ему утешение. Он знал, что Ана не отвернётся, даже будь он три раза в гневе, тоске иль иной боли. Мысль о ней как-то сама собой пришла. Торкель знал — если Ана врала в момент его слабости, он не будет церемониться. Мало смыслящий во влечении к женщине, которое христиане называли любовью, Харальдсон собирался отринуть вязкое тщедушное ощущение, когда она обнимала его, трясясь в рыданиях. Оно, внезапно появившееся, не давало сжимать крепче тонкие кости. А вдруг сломает..? Сойдя с драккара, он искал её силуэт. Торкель хорошо его запомнил, когда судно уносило его от родных берегов. Отсутствие Аны уязвило. Она должна была стоять на причале, нарочито заинтересованно рассматривать ногти и якобы не замечать пришвартованных драконьих исполинов. Он так ясно видел эту картину! Взор помутился, когда матушка, ни жива ни мертва, встретила его у ворот. Бледная, она постарела до годов его далёких пращуров. Она ничего не говорила. Ответила земля, впитавшая кровь. Уже испещрённая множеством следов, она упрямо сохраняла этот алый цвет. Торкель сначала не поверил. Не мог. — Что это? Тордис одарила его уставшим взором. — Ана. Внутри похолодело. Может, они разыгрывают его? Жестоко и несмешно, но устраивают этот нелепый спектакль? Торкель потёр переносицу. — Перестань, это не может быть правдой. И широким шагом направился к дому несносной женщины. Она точно напакостничала и теперь укрывается от наказания. Как с супом, после которого отравилось несколько воинов. Дом встретил ледяной тишиной. И одиночеством. Аны в нём не оказалось. "Кухня", — догадался датчанин. Но и там её не было. Лишь толпа молоденьких прислужек, глядевших на него, как на Фенрира, хлебавшего из коровьей поймы. — Где? — девицы отводили головы, не выдерживая давящего внимания: — Где она? Не получив ответа, он покинул их, с треском захлопнув дверь. Не желая признавать своей тревоги, Торкель решил, что пройтись по всему Йомсборгу — очень хорошая идея. Лучше только спрашивать каждого, кто остался охранять крепостные стены, куда подевалась Ана. — Ну так... — смешался старый бородатый йомсвикинг и не продолжил, опасаясь за свою голову. Торкель остановил бессмысленные искания возле едва сохранившегося пятна. Присел на корточки, дотронулся до него. Почти высохло. Ему дней пять, не больше. — Она точно куда-то сбежала, — хрипло шептал сын Харальда: — А эта кровь не её. Только горечь окропила корень языка. Куда ей бежать? Чужестранке? Одной? Она не умеет сражаться, не умеет плавать, не умеет стоять за себя силой, а не словом. ...неужели взаправду мертва? Но ведь... она же просто девка, которая терпеливо его ждала. Ладно бы он оставил её одну, но это не так! Вокруг ходят опытные вояки, они бы... Торкель сокрушённо смежил веки. Вспомнил, кого приставили караулить полупустую крепость. Вспомнил, кто посягал на честь Аны. Закрыл ладонями лицо, растёр кожу. Он даже не подумал, что Хрут осмелится мстить не ему, а... Великие Боги. Пелена бешенства спала только когда в его стальном хвате не засипел давний член йомсвикингов. Хрут захватал воздух искривлённым шрамом ртом, отшатываясь от монолитно недвижного командира. — Ты выйдешь со мной на поединок. Сейчас. Слова эти стоили дорого. Торкель буквально выскреб воспоминание о воинской чести йомсвикингов. Всех, без исключения. Уставшие остатки бойцов, непреднамеренно оказавшиеся вблизи разъярённого второго наследника, напряглись, обмениваясь недоверчивыми взглядами. Они прекрасно знали крутой норов брата вождя, знали они и его жестокий и одновременно ребячливый стиль ведения боя. Он с нетерпением ждал сражения с сильным противником. Однако усталость после затяжной утомительной битвы, потери Торса и, наконец, поражения должна была истощить силы командира и вынудить его отдохнуть хотя бы первый день на суше. Однако... Хрут, конечно, силён, и всё же не идёт ни в какое сравнение с тем же Флоки. Так зачем с ним браниться? Лучше б нашёл выход у послушных рабынь. Столкновение длилось недолго. Ошалевший от страха Хрут, потеряв волю к победе и даже не грезя о ней, принял один единственный удар по макушке. Колени его податливо подогнулись, щиколотки треснули, из ушей и глаз брызнула кровь. Он свалился на Торкеля, измазав рубаху. Невольные зрители могли ждать хотя бы неявного триумфа. Хотя кого обманывать? От такой победы ни одному уважающему себя ратнику радости не будет. Хрут вскорости сполз к земле. А командир стоял, казалось, не дышал. Его прямые подчинённые заволновались. Чего он? Олаф, как самый старший среди собравшихся, насилу спросил: — Что с тобой, Торкель? Простояв в тягостном безмолвии с минуту, он, развернувшись, ушёл. Злоба лилась через край. Он не отомстил. Месть даёт удовлетворение, а Харальдсон всё так же гневен, оскорблён и ранен. Не зная, куда себя деть, где спрятаться от всё настигающего горя, неминуемо несущего боль, Торкель взобрался на крышу, на которой познакомился с той, кого ему стало не хватать. Дума не думалась, а обсасывала череп. Свет далёких ярких звёзд напомнил тот день, когда мать вернули к семье. С матерью была Ана. Как ненужное дополнение. Бессмысленная девчонка! Проку нет, женскими делами не занимается, стирать не может, готовит из рук вон плохо, прясть пальцы не заточены, в травах не смыслит, даром что ученица ведуньи, зато язык точно помело! Как же она ему ненавистна. Будь она в это мгновение рядом, Торкель бы проучил неумёху, навязчиво лезущую к нему! Друзья, как же! Где это видано, чтобы свободные муж и женщина в дружбу игрались? Всё мать виновата! Мать, Ана, мать... Если так подумать, он мог бы жениться. Предательски кольнуло в груди. Какая из Аны жена? Одни проблемы. Она сама сплошная проблема! В каждой бочке затычка, в любой ситуации — крайняя. Он мог бы жениться. Да, она плоха в ведении хозяйства, но он бы купил ей рабов. Он бы завоевал для неё землю, где бы стоял их дом. Она бы родила ему ребёнка. Сына бы научил биться. Дочь... да и её бы научил. Уже нет. Припозднился ты, Торкель. Как пришибленный, совсем не моргая, ярл следил за движением неба. Не покидало предчувствие далёких торопливых шагов, досадливого бормотания под нос и изредка вырывающихся "чёртова Тордис..!". Торкель ждал, когда беглянка вернётся, а его отчитает Сигвальди за проливание крови собратьев. Он сделает вид, что случившееся его не касается, а сам довольно заключит, что Хрут потенциально опасен для Аны. Благо, она, живёхонькая, но понурая от того, что её поймали, будет пыхтеть и злословить, пока матушка не пропишет ей подзатыльник. Опаздывала Ана. Интересно, какое её полное имя? Она же датчанка. Или саксонка? А в кого она верит? Раз снискала протекцию матери, то в скандинавских богов? Или в распятого бога? Этого не может быть. В Йомсборге очутилась христианка в качестве свободной? И вообще... из какой семьи она происходит? Возможно ли, что Ана скрывала своё происхождение? По хозяйству она настолько плоха, что уж и не подумаешь о ней, как о рождённой рабыней или хотя бы дочерью фермеров. Почему он не думал об этом, когда она была рядом? Да, всегда находились дела поважнее. Брови хмуро свелись у переносицы. Торкель особо не интересовался жизнью товарищей до их попадания на службу, но по ходу времени узнавал о них многое. Об Ане он особо ничего не ведал. И Ана ли? Кто ходил с ним одной дорогой? Кто веселил своими нелепыми речами? Кто она? Торкель даже не помнил содержания её разговоров. Не вникал. Может, она говорила? На такое у него память заточена. Точно нет. Или... На душе стало гаже. Смысл думать о ней, коли она уже мёрзнет среди пустошей Хельхейма? Ана уже не здесь. Но её тело..? Куда делось её тщедушное тело? Ледяная ярость тронула и не отпустила. Всё не должно было закончиться так. Ничего вообще не должно было заканчиваться. Торкель только распробовал вздорную натуру, только начал проникаться. И — конец. Пока он наслаждался битвой, сносил головы противников и нехотя провожал Торса на горящем драккаре в Вальгаллу, Ана, неизвестная, почти не существующая, лишь понапрасну пищащая, умирала. Умирала и ждала его. А потом охладелый труп сбросили в море, холодное и обозлённое. И он не знает, что могло этому предшествовать. Убийцы бывают весьма безнравственны, не так ли? Торкель даже не имеет возможности последний раз коснуться её не то, что защитить. Как же ему ненавистно собственное бессилие. Послышался скрип створок. Тордис, укутанная в шерсть, ступила на истоптанную влажную землю и гневно крикнула: — Долго ещё будешь ломать мне крышу? Торкель невесело улыбнулся. Сколько он себя помнил, мать особо не любезничала. За невыполнением просьбы всегда следовала затрещина. По-другому его, будучи бешеным мальчуганом, не остепенить. Может, после материнских кулаков он полюбил сражаться до потери пульса? — Я не спущусь, — капризно выдавил сын. — Ты предлагаешь мне карабкаться? Совсем совесть потерял? Странно. Так мамаша похожа на Ану. Неудивительно, что они нашли общий язык. Тордис поникла, сжимая края шубы, накинутой второпях. Она не была близка со своими сыновьями. Ни с одним из них. Не смогла. И потому не знала, что говорить. Лишь одинаковая тоска соединяла их. Лишь это отвратительно горькое чувство. — Я её встретила, когда на утро после бури принесло остатки судна. Она лежала обнажённая, с обрезанными волосами. Я думала, что она просто везучая рабыня, которой удалось вырваться из неволи. Не знаю, откуда она взялась, но рабского в ней столько же, сколько во мне тяги к кровопролитию, — усмешка выдалась скупая. Ведунья знала, что её внимательно слушают и потому продолжила. — Абсолютная неумеха. Даже хуже, чем в Йомсборге, пусть и здесь она не блистала. Но знаешь что, Торкель? Со временем мне стало казаться, что она моя потерянная дочь. Так она ко мне притёрлась. И, знакомая с ней слишком мало, я поняла, что бросить её не в силах. Сейчас же мне кажется, что это я её погубила, — механически, холодно, полушепотом. Тордис виновато склонила шею, уставившись в подол платья. — У меня большая семья. У меня многое есть, но чего-то всё-таки не хватает. Чего-то, что давала мне лишь Ана. Понимаешь? Харальдсона злило, ведь он чувствовал нечто похожее. Не отрицал — с женщинами он особо не разговаривал, поэтому и не знал, что от них ожидать. С Аной выходило странно. Стоило Торкелю повести себя более отстранённо, то вскоре вместо доброжелательной улыбки первым делом он встречал перекошенное лицо и выслушивал претензии. Злило, что приходилось менять поведение, чтобы вновь ощущать рядом с ней себя... кем? Надо было жениться. Кто бы тогда решился тронуть её? Торкель бы и с Тором вышел на поединок, если бы он посягнул на честь Аны. Мать умолкла, умолк и сын. Говорить не о чем. Тишину никто не прервёт. Так прошёл месяц или около того. Торкель захандрил, приложился к горячительному... Гибель Торса и Аны сильно его подкосили; до сих он и не догадывался, как много крылось в общении именно с ними двумя. Сигвальди разочарованно качал головой. Окружающие предусмотрительно не лезли к неуравновешенному командиру. Зачастил валяться на крышах, исследуя небесный свод с разных точек Йомсборга. Возникла мысль увековечить Торса в рунах, высеченных на камне. Ушла, стоило протрезветь. Искал затылок Аны, её вскрики, спешный топот, хотя бы присутствие. Получал испуганных рабынь, все как одна — не таких. Успел пожалеть, что легкомысленно потерял единственный её подарок. Находил забавной идею заставить какого-нибудь скальда сочинить песнь об Ане. Грустнел, стоило вспомнить о смерти Аны. Как назло, никто не наведывался в крепость, а вождь не расщедривался на объяснения дальнейших действий. Воспоминания о Хьёрунгаваке вызывали мурашки ощущения битвы, беспомощность перед потерей друга и буйствующей стихией, неясную дрожь поджилок — то ли гнев из-за отступления, то ли предчувствие беды. Обычно Торкель орал, если голову переполняли бессмысленные рассуждения, а грудь давило. Сейчас он вновь приложился к бочонку, глуша внутренний протест. Отказывался от идеи дезертировать, пойти своей дорогой, где он сам решает, когда и кого убивать, когда и кого защищать. И вспоминать, продолжая жить. Злило рассуждать о подобном, когда уже прошёл момент выбора — подчиниться или последовать по иному пути. Открытие двери дома Йомского тролля оторвало от липкого сна. Торопливые шаги, тихие перебрасывания слов, шелест одежд. Как пить дать — воры. Признаться, узнать в ночном визитёре Торса было неожиданно, но приятно. Ровно так же, как и понять, что ныне его друг, бывший командир йомсвикингов, изменился так сильно, как менялась погода при Хьёрунгаваке. На самом деле, Торкель замечал, но не желал придавать внимания, что Торс всегда смотрел потерянно, будто не осознавая, чем он занимается, чем живёт и зачем. В ту ночь глаза его горели пламенем знания, того самого, которое не подвластно Торкелю. Нет и не было внятного Харальдсону объяснения резкой перемены. Только нашёл товарища и в мгновение потерял с горьким ощущением, что остался позади, и не понял, почему. Потому проиграл. С топором — и продул. Как мальчишка, только взявший в руки оружие. Обида коснулась его и развеялась, стоило принять факт существования живого друга. Торкель сохранил его тайну, взял на себя тень упавшего с ног от выпивки — из уважения. Дух его поднялся, сбросил влекущий морок пьянства. Нет смысла в прятках от себя же. Он воин. Он справится. Да и велика потеря? Торкель цыкнул и недовольно нахмурился. Торс жив — это радость. Но отменяет ли это горечь от смерти Аны? Единственное, что он может предложить — память о ней. Образ, почти сакральный, как силуэт Сиф, вновь приобретшей свои волосы-золотые нити, будет возрождаться в его голове каждый раз, когда он подумает о ней. Большего он не мог сделать. Как бы ни хотел. В одну из тихих ночей, когда Торкель удивлял люд сном в доме, к нему пришла мысль: А вдруг Ана жива? Мысль пристала, точно обмазанная мёдом, и не уходила втуне. Дарила травящую надежду. Йомсвикинг прогонял её, охлаждая голову, и волна воодушевления протестовала — Торс ведь выжил. Почему бы и ей внезапно не оказаться целой и невредимой? Стук в дверь отвлёк. Датчанин ленно поднялся, гадая, кого принесло в поздний час. К топорам не притронулся, уверенный в своих силах, но расстояние до них отметил. Два шага. Пригнулся над проёмом и медленно отворил дверь. На него решительным заячьим взглядом взирала какая-то кухарская девка. Торкель нахмурился, мучительно извлекая из закромов памяти её лицо. Знакомая. Девка глубоко вдохнула и как-то нелепо улыбнулась. Харальдсон отвык от таких улыбок. Сильно отвык. — Чего тебе? *** Кэрита ликовала. Препятствие устранено, наконец-то у неё развязаны руки! Несмышленная дура барахтается в Северном море, и потому пришло время Кэриты наслаждаться благами наложницы второго наследника! — Светишься, как натёртый денарий, — Хрут, как всегда это бывало, мерзко тянул уголок рта через шрам, имитируя ироническую радость. — Ещё бы! — Кэрита заставила себя заткнуться, чтобы не сказать лишнего ублюдку. Отвернулась, пряча гримасу омерзения. Находиться вблизи с отродьем — сплошное самоосквернение, не то что спать с ним. Но Кэри переступила через себя, гордость и самоуважение, лишь бы только избавиться от этой... твари! — Что планируешь делать дальше? Ляжешь под командира? — Тебя это не касается. — Думаешь, он сделает тебя свободной? Даст богатства йомсвикингов? Женит на себе? Кэрита бросила хлёсткий предостерегающий взгляд. — Чушь собачья. Ты станешь очередной рабой, которая не заменит её, — и кивком указал на упругие свинцовые волны. Кэрита хищно сощурилась, выравнивая спину. — Предлагаешь мне быть с тобой? Не слишком ли самоуверенно? — Самоуверенная здесь только ты. Помяни моё слово, тебе не жить, если командир узнает. — Как и тебе. И резко развернувшись, ушла с берега, не оборачиваясь. Подонок! Грязь из-под ногтей! Как же Хрут ей ненавистен! — Я всегда буду рад твоей компании! Она бы вскричала от отвращения, если бы не стояла глубокая ночь. Рабское жилище встретило привычным — Кэрита бы выжгла из себя эту привычку, если могла — затхлым запахом и присутствием нескольких спящих туш, время от времени меняющих положение. Крадучись прошествовала к тюфяку и легла, сворачиваясь в комок. Прислушалась к дыханию соседок. Все ли спят? Грэта похрапывала, остальные валялись безмолвными тенями. Хорошо. Теперь надо утихомирить безудержное сердце и постараться унять маниакальное желание действовать. Кэрита знала себе цену. Её чистый лик, прекрасные большие глаза, ровный нос и манящие губы; фигура женственно мягкая, округлая; стать в спине, размеренные движения. Да она ещё дома всякий раз принимала восхваления! Матушка с батюшкой всегда ставили её в пример младшим сёстрам, пророчили великое будущее и славного мужа. Так почему заметили не её? Зубы скрипели всякий раз, когда Кэрита проваливалась в беспокойный сон. Она была обязана поднять семью ещё выше, выйдя замуж за сына ярла! Да, она дочь торговцев, но они богаты и щедры! Не существовала кандидатуры лучше неё! Кипящая злоба ошпаривала глаза и внутренности. Будь прокляты мрази, напавшие и ограбившие её дом, а саму Кэриту — унизившие и продавшие в рабство! Она поклялась, что выберется, поднимется в статусе и, более того, станет ещё богаче! Положение жены командира считалось Кэритой шикарным подспорьем для дальнейшего роста. И она сделает всё, чтобы вновь ощутить себя госпожой. Оставшееся до прибытия воинов время она посвятила подготовке себя, своего одеяния и манер. Жизненно необходимо предстать перед командиром — Торкелем, пусть бы она предпочла никого из них не выбирать, — в образе, гораздо лучшем, чем замарашка Ана. Да, план затрещал по швам, когда дверь кухни вынесли, а её одарили холодом и равнодушием. Его взгляд даже не зацепился за величественную осанку и загадку её позы! "Ничего", — думала Кэрита: "Он только вернулся и ищет Ану. Пока он возбуждён после сражения, нужно брать быка за рога". К вечеру она направлялась к командирскому дому, когда издали заметила монолитную фигуру её прямой цели в окружении йомсвикингов. Что происходит? Когда Торкель стремительно ушёл, Кэрита с ужасом заметила труп, развалившийся на земле. Медленно приблизившись к нему и обойдя нескольких воинов, она побледнела хуже блеклого света луны. Внутри всё замерло и сразу ворчливо заворочалось. На негнущихся ногах пошагала в своё рабское жилище. Хрута убили. Убьют ли её? Кэрита отходила несколько дней. Кучу раз пожалела о провакационных действиях, была душима амбициями, а после отхлестала себя за трусость и малодушие. Да, она собиралась ворваться в чужой дом и соблазнить его владельца! И что теперь? Опомнилась ведь! Поздно менять что-либо. Переключиться ли на Флоки? Вгрызлась в ноготь. Проигрышный вариант. Раскусит на раз-два. Или взять в оборот других менее знатных ратников Сигвальди? Вагн, Буи, Сигурд... Первый в плену, второй ей неприятен (толстый, толстый, толстый!), третий... Ах! Совсем, он совсем не ровня вождю и его брату! Кэрита ударила себя по лицу и завопила в ладони, падая в земляной пол. За всем этим наблюдали немигающе, злорадно и отчасти сочувствующе. Тонкие пальцы вцепились в тряпку. Девчонка приварила язык к нёбу, усилием возвращая ясность рассудку. Так тебе и надо. Немного опосля Кэрита вернулась к изначальному замыслу. Да, пришлось не отсвечивать и не попадаться на глаза вообще всем, кто мог вершить её судьбу, однако крепкое решение идти до победного конца уже утвердилось и отмене не подлежало. Но её опередили. *** Кэйа дрожала, стоя под командиром. Нервно скалилась, убеждаясь всё больше, что она не должна заниматься тем, чем занимается. Не должна. Склонилась, желая исчезнуть или хотя бы утихомирить звон в ушах и набат в груди. От страха выступили слёзы. Голос отказал, поэтому Кэйа беспомощно раскрыла рот. — Ты будешь говорить или продолжишь тратить моё время? Кэйа не понимала, что она делала и чем руководствовалась. Но больше не могла молчать. — Ана была моей подругой, — засипела под нос Кэйа: — И я... — Что ты там бормочешь? Говори громче! — Торкель немного опустился, чтобы лучше расслышать, однако лишь испугал девчонку. Та шарахнулась и не удержала равновесие, свалившись на зад. — Я пришла сказать, что знаю, кто убил её! — и зажмурилась, закрыв уши и спрятавшись между коленями. Усилием продолжила говорить: — Я давно хотела сказать, но боялась подходить к вам и госпоже Тордис! Торкель сел на корточки и моментально поменялся в лице. — Я знаю, что мне нет веры, но я всё видела! Видела и не сумела помочь! — рыдание упорно протискивалось через выстроенные блоки, но Кэйа держалась, не решаясь взглянуть на Торкеля: — Кэрита, она... она невзлюбила Ану. Вот и... Имя ни о чём не говорило. Значит, рабыня. Гнев нашёл тёмной тучей. Бесправное создание лишило жизни его женщину. — Почему рассказываешь мне, а не матери? — ...вы сразу её убьёте. Торкель удивлённо поднял бровь. Цыплёнок, стонущий от горя, оказался кровожаднее, чем мог показаться. — Она погубила мою подругу, поступила, как чудовище! Так почему я должна быть милосердной..? — и заревела в голос. Торкель не понимал, что делать с внезапным гонцом не самых приятных вестей. Потрепал ту по макушке и молча поднялся. Скорбь омрачила былое воодушевление. Он лишь на мгновение вообразил Ану живой, как к нему пришли и опровергли его чаяния. Однако теперь он знал, кто должен поплатиться. Кто сможет вырвать из него чувство неотмщенной смерти близкого. Ноги Кэриты совсем не желали повиноваться её воле. Она едва уловила суть разговора, находясь за несколько домов, но девичий рёв она слышала ясно. Бежать! Бежать и только бежать! *** На утро к Сигвальди прибыли некие посыльные лордов, участвующие в междоусобной войне вот уже добрые дцать лет. Или больше? Торкель не вслушивался. Он нуждался в одном — вновь биться, чувствовать запах крови, упиваясь бойней. Вернуть эту дрожь предвкушения поединка с сильным противником. Йомсвикинги, как и другие любые воины, не любили сидеть на месте. И вот поэтому они поплыли на берега Англии во главе с Торкелем. С кем воевать, против кого, значения не имело. Разграбить город? Не вопрос. Убить каких-то лордов? Запросто. Главное — выполнить поручение брата, а там уже... Только бы не возвращаться в состояние нестояния. Их продвижение по Нортумбрии обещало немалые богатства братству. И присоединившиеся к ним викинги, что-то там себе надумавшие, совершенно не мешали этой перспективе. А вот мать могла. Хотя бы своими вечными причитаниями и едкими фразочками. Зачем она увязалась с войском, не знали ни асы, ни ваны, ни норны, ни люди, ни Торкель. Не знал никто, но и помешать тоже никто не мог. — Мне нужно в Данелаг! — и была такова. Пути не совпадали, но сын предусмотрительно молчал. Материнское сердце что-то чувствовало, и мешать ему всё равно что помыть срам в молоке Аудумлы. Остановка в деревеньке знаменовала заслуженный отдых. Торкель не любил смерти слабых, не способных защититься — образ Аны вставал поперёк горла в такие моменты — и потому приказал деревенских убить быстро и безболезненно. Естественно, под недовольный взгляд матери. Сопротивляющийся люд, лихо мотающий мечами, разрешил рубить, как есть. Приближающаяся зима не дала бы им выбора — жить или умереть. Без еды они погибнут. Это был жест милосердия, пусть и продиктованный жестоким командиром. И Тордис это прекрасно осознавала и дальше взглядов дело не пошло. Конечно, ратные мужи, давно не видевшие женщин, истолковали приказ по-своему. Особенно. И Торкель, заслыша женские стенания, недовольно нахмурился. Мерзкое щиплющее ощущение пробежало по загривку. Ана молила так же..? Харальдсон скривился. Досада скрежетнула по нервам. Они не выполняют его приказов? Самоубийственная наглость. Ещё больше его проняло при виде женщины, которую разбойник тащил на плече и вольготно трогал за зад. Волосы, свесившиеся книзу, окроплённые кровью, напомнили, что у Аны были такие же, но короткие. Торкель отчего-то не отводил глаз от неё. И вот викинг скинул пленницу и заслонил своим грузным телом. Раздражение достигло пика. — Вы что тут устроили? Приказано было: забрать пропитание и убить всех жителей! Какого Одина вы ослушались?! Оправдания не перекрывали внезапного запала. Может, убить их всех, чтобы не бесили? — Эверест, это ты? Искреннее изумление свело на нет гнев и кровожадность. Ослышался ли он? Или просто рехнулся от тоски по ней? Девушка, мучительно похожая на Ану, ей же и оказалась. Избитая, измученная, но живая, она смотрела и не видела его, но узнала по голосу и доверчиво расслабилась, когда он взял её на руки. Его женщина жива. Тяжесть тела не ощущалась и в то же время обессиливала руки от груза собственной ценности. Боги насмехались над ним, отбирая и возвращая. Наверно, интересно наблюдать за метаниями сильного человека? Эйфория развеялась с кашлем Аны. Опомнившись, Торкель унёс её к матери, словно знавшей, что её присутствие жизненно необходимо. Викинга, не державшего руки при себе, он запомнил, что не применул сказать ему же. — Я убью тебя, как только позабочусь о ней. Йомсвикинг почти с сочувствием посмотрел на незнакомого варвара и с иронией пожелал удачи. Он хорошо помнил участь Хрута и наглой рабыни. Видимо, показательный пример теперь будет продемонстрирован каждому, кто по незнанию тронет чудачку. Как хорошо, что он додумался не встревать. Боги с ним. Это радовало.