Песнь о северном море

Конечно же, Анальгин подействовал. Не мог не подействовать. Да, он избавляет лишь от симптомов похмелья, но что имеем, то имеем. Оживившись, даже как-то распрямив плечи и подняв озарённое предчувствием понимания правды-матки в моих словах лицо, солдатик, словно помолодев лет на пять, неверяще посмотрел на меня. Видал? Повернувшись к ожидавшему провала Сашке, победно усмехнулась, не скрывая некоторого понукания. А ты видал? А не верил в мои успехи! Всё-то доказывать вам надо! Александр даже немного сник, поражённый до глубины души. Делорис с полуживым любопытством бросила взор на мою сумку и всё-таки ни живая ни мёртвая растеряла последнее чувство, державшее её на плаву разговора. Она была потеряна в лабиринте уничижения, и глаза её печально отражали лишь пустой обсидиан зрачков. Только вынырнув из собственной топи рефлексии, без капли стыда отвернулась, возвращая внимание Эдгару, с каким-то болезненным интересом ищущего на мне признаки чего-то колдунского. Скупо потянула уголок сухих губ. — Ну что? Веди нас к командиру, как и договаривались. Эдгар внезапно молчал, хотя произвёл впечатление человека, склонного поиздеваться, тем самым всё больше и больше говорящего. Я не знала, что шевелило его мозговые шестерёнки, однако по прошествии нескольких секунд он без лишних слов повёл нас на запад, что было ясно благодаря недалеко ушедшему от кромки восточного горизонта солнцу. Разный люд изредка поглядывал на нас, выгнанного монаха, дохловатую девчонку, что почему-то покорно шла рядом, и побитую деваху, изредка жмурившуюся от боли, коловшей в носу. И почему-то большинство проявляло завидное тщание допытаться, чего же пьяница-солдафон творит и тянет всякий сброд к уважаемому человеку. Всё это читалось в глазах прохожих и, удивительно, словах, считавших своим долгом вскользь, шёпотом, но весьма плохо скрывая, сказать это, видно, обращаясь к господу богу. Почему-то макушку припекало. Я даже стала задаваться вопросом, а не лето ли сейчас? Сухость пыльной земли, взметавшейся порывом при частой ходьбе, намекала на отсутствие дождя. В лесу всегда свежо, поэтому я как-то и не замечала, что возле толпы людей недостаёт влаги. Сразу захотелось пить. Большой дом с крытой соломой крышей, возвышавшийся в сравнении с остальными молодостью и дебёлостью, как муравейник, впускал и выпускал военных людей, что выстроились в очередь. Видимо, аудиенция командира — дело весьма частое и, верно, раздражительное для самого командира. Что-то мне казалось, что вожди, ярлы, конунги и другие лидеры должны выходить сами, искать нужных воинов и уже в том месте, где отыскали их, вести диалог. Или монолог, тут уж как пойдёт. Однако иногда я думала о чем-то, считая это правдой, а потом, когда сталкивалась с объектом размышления, понимала, насколько по-идиотски мыслила. Сейчас был такой случай. Удобнее же в комфортном домике отчитывать провинившихся, давать отдельным личностям приказы и вообще творить лидерские дела. Устроившись в конце очереди, я по привычке посчитала, сколько передо мной человек. Пятеро. Не хило для утра. Эдгар нетерпеливо заёрзал, судя по всему, не желая уходить, чувствуя за нас ответственность. Конечно, кто захочет слушать нашу бравую троицу да без сопровождающего в лице знакомого? Я лишь надеялась, что Эдгар имеет хоть какую-то власть. Однако доводы рациональности немилосердно убеждали в обратном. В моих глазах военным с высоким чином не подобает сидеть в низкосортной харчевне и умывать рожу во вчерашнем ужине. Но чем чёрт не шутит? Покосившись на Сашу, телепатически послала ему волнующий вопрос. Александр повернулся ко мне с выражением а-ля "пожалуйста, просто молчи". Молчать я не хотела. — Эдгар, скажи честно, тебя командир хотя бы в лицо знает? — оный заметно скривился, словно обижаясь на недоверие. — Он всех своих воинов поимённо знает, — не без доли гордости молвил Эдгар: — И просьбам их внимает. На том наш разговор окончился. Вздохнув, прислонилась спиной к стене дома и сплозла к земле. Жантильно потёрла костяшки, печально осматривая грязь на ладонях и капли крови. Потёрла, стирая. Признаться, я не имела ни малейшего понятия, как общаться с командирами армий, которых я не слала на хер и которые с юморком и блажью в голове, когда дело касается разговоров со мной. Верно, поэтому, зайдя в утробу пахнущей деревом комнаты, я на автомате глупо улыбнулась. Обжёгшись о твёрдость и остроту чужого синего взгляда, спешно приняла вид разумный. Постаралась, честно. Глазками-то как стреляет, никак, хочет продырявить мне голову. Может, кокетливо подмигнуть? Издав нервный смешок, зажевала губы — помолчу лучше. Эдгар представил нас, разъяснил ситуацию. Торольв — так звали синеглазого командира — сурово зыркнул из-под густых светлых бровей на маленьких тушканчиков, скучковавшихся плечом к плечу, которым уже пути назад не было. Топи до конца, Настюша, — кому, как не тебе? Делорес давно потеряла связь с действительностью, Сашенька, конечно, держался достойно, но роба из дешёвой ткани совершенно тут была неуместна... — Ты ведь инок <...> аббатства? Я видел тебя в деревне, у церкви, — Я даже вздрогнула, не ожидав, что обратятся не ко мне. — Был им, — с грустью ответил Александр, не отводя взора от обветренного лица командира: — Аббат выгнал меня за то, что я дал укрытие страждущей. — Никогда не пойму вашей веры, — саркастически улыбнулся Торольв: — То помоги ближнему своему, то бей по спине тех, кто помог. Саша промолчал, хотя от него так и отходило моментами почти осязаемое несогласие: — Так чего же вы, путники, искали в нашем скромном лагере? — Помощи, — моментально ответил Саша, явно косясь на мой разукрашенный нос, видать, мечтая наконец передать узду разговора мне. — Неужели в моих силах оказать эту самую помощь? — насмешливо потянул уголок губ командир. Как резко он развеселел, так же резко стёр любые намёки на благосклонность. Я внутренне ощутила, что тут слова тщательно подобрать нужно. Иначе никак. Выражение бровей, их недовольный излом, слегка поджатые губы, полускрытые за густыми усами, переходящими в бороду, напряжение в сильных пальцах — всё это наглядно давало понять одну простую вещь: откажет моментально. Сразу же, как откроешь рот и скажешь глупость. Тишина обозначилась. Чуткое сердце подсказало — начни сейчас, молви правду, честно проси, не утаивай. Разум твёрдо решил идти путём соседним, но не истинно чистосердечным. Передо мной злостный язычник, для которого собравшаяся бравада — клоуны, что способны минимум рассмешить его важную задницу, максимум — пойти работать стендап комиками в его опг кровожадных наёмников. И что мне прикажете делать? Для начала вспомнить все обороты этого древнего языка, что мне только известны. — Мне мама говорила: "Помощь человеку не канет в воду", — спокойно воззарилась в чужую переносицу, эмпатично почувствовав перемену настроения: — Мы люди знающие, в медицине сведущи. Любую хворь различить сможем, и травму всякую подлатать, и словом добрым на излечение направить. Нам только... — Медицине? — впала в ступор, сбившись с мысли. Нагло перебив меня, Торольв смерил меня недоверчивым взором. Со стуком закрыв рот, усилием мило улыбнулась, осветлив взгляд ложной покорностью. — Науке помощи болеющим людям. — Опять помощи? Как-то слишком много сегодня вокруг меня этого слова, — молчу, не понимая, что я должна на это ответить. Впрочем, эта опция моего рта не понадобилась ввиду того, что Рагнарсон продолжил: — Лицо у тебя лукавое, манера как у змеи, но думы я твои как на ладони вижу. Молода ты, побита, а всё-таки ромейка. Я выпала на мгновение из реальности. Это он на каких основаниях такой вывод сделал? Ромейка? Как Ромул, основатель Рима? Это он меня римлянкой назвал? — И что же, по-вашему, я желаю? — топить тебя начали, Настюха. Выплывай, родименькая. А сама про себя думала: неужели на лице всё написано? Неужели настолько незрела для полуправды взрослым дядям? Я даже не лгу! В теории я могу лечить людей! Ну да, мама мне таких фраз не говорила, но... — А чего ромеи больше всего хотят? — откуда мне знать, если я с Руси матушки?! : — Золота, да побольше. Брезгливо искривила рот. То есть я выгляжу, как меркантильная брехунья? — В моём положении золото излишне. Не хочу быть ограблена. Словила уже по лицу ласковых. — Не верю своим глазам: ромейка от злата нос воротит. — Я не ромейка. — А кто ты? Вздохнула. Ни капли в его глазах человеческого сострадания, есть только интерес, за ним два варианта развития событий — принятие и изгнание. Если не смерть. — А что ты хочешь услышать? Что я дочка Василевская? Жена архиерея? Патрикия? Кем хочешь, стану, коли руку подашь, выручишь на распутице. — Рабыней станешь? Сучара. Нахмурилась. Игры со мной играет, издевается. Явно выведать хочет, откуда я родом, ведь Сашку он знает, Делорес видел, как-никак живёт она в этой деревне. А я? Кто я? — Все мы рабы божие, — вмешался Сашка: — Так что вопрос подлинной христианке неуместен. Не удержалась и издала смешок. Подлинная христианка? Я? Всяко, конечно, лучше, чем прослыть в синих глазах напротив шпионкой или кем ещё ну очень удобным, ну очень разговорчивым и ну очень легко ломающимся. Ложных надежд я не питала — при любой пытке я выложу всю свою подноготную. Всю! Так что подлинная христианка, я подлинная христианка... — Я понимаю, что вы печётесь о безопасности этого селения, но, уверяю вас, единственные люди, что могут желать моего присутствия подле себя и моих невероятно интересных историй, это мои родители. А они далеко. И они не какие-то императоры Миклагарда, а простые люди. Ромеи ли — не знаю. — Ну раз ты всего лишь девка с улицы, что ты можешь предложить мне, а? — Я владею искусством изготовления лекарств. — Откуда? Мысленно закатила глаза. От верблюда, идиот. — Проездом у нас был лекарь с востока. Задолжал он моей семье за призренье и пищу, будучи захворавшим после долгой дороги. А я уже напросилась в ученицы. Складно я стелила. И в язык влилась, как дождик в океан. А Торольв задумался. Оглядел меня взглядом пытливым, непонятным. Наконец сухо произнёс: — Допустим. Что ты хочешь? Посветлев от радости и облегчения, воскликнула, не удержавшись от улыбки: — Научите мечом орудовать! Командир чудом не выплюнул кишечник из-за настигшего его хохота. Александр красноречиво повернулся ко мне с лицом, явно говорящем о размере изумления моего незадачливого спутника. Для интереса глянула на Делорес — та с заметными сомнениями упёрлась тупыми очами мне куда-то в район головы. Искала, видимо, нечто. Стало даже неловко. Ужели так жалко выгляжу? Да, вид у меня голодранский, но сердце горит похлеще чем у Данко! Стойко снеся насмешку, гордо вздёрнула нос. — Я на лету схватываю не только кулаки, но и навыки. Торольв как-то цепко следил за моей мимикой, жестикуляцией... И, что-то отыскав, недовольно цокнул языком. — Поди прочь, — взмахнул рукой на манер веера: — Или историю себе получше придумай, или врать правдоподобнее научись. Что-нибудь сделай, но голову мне не морочь. Я стояла, поражённая мужниной проницательностью. Попытавшись придумать что-то на ходу, я лишь глупо открывала рот и тут же его закрывала. Спонтанная мысль: "Скажи про Торкеля, скажи про йомсвикингов, скажи про знакомство с Сигвальди" не дала ничего — ни уверенности, ни чувства самоуважения. Что, самой справиться трудно? Везде будешь бахвалиться, что водилась с людом в Йомсборге? Сама из себя ничего не представляешь... Скажешь сейчас про Эвереста, слух-то до него какой дойдёт, а сейчас, здесь, он тебя не знает. Или знает? Тем хуже. Я ведь для него не теплее трупа, а тут какая-то левая девица говорит про безоблачное с ним товарищество. ...но ведь многие могут врать, говоря, что дружбу водят с известными воинами. А кто поверит в это бахвальство? Только доверчивый идиот. Посмурнея секунда от секунды, командир сделал какой-то странный жест рукой. Эдгар как-то оживился, я же заподозрила неладное. Стоит ли говорить, что меня выставили вон? Нас выставили за дверь! А вдогонку как-то раздосадованно проворчали: — Пошли к Хель, дети Локи и хромой коровы! Я, вцепившись в предплечья виновато подбоченившегося Эдгара, натурально обиделась. И моральная усталость, и ноющее от неё же тело, и сомнения, и всё до кучи истощили меня. Ну почему нельзя просто согласиться?! Я стойко сносила всю тяжесть испытаний, навалившихся на меня в этом сраном десятом веке, а ты, падла такая, смеешь желать мне нерадужного посмертия?! В сердцах развернулась к нему и тщательно державшемуся Эдгару и с обидой провопила: — Ты не знаешь, кого выгоняешь! Помяни моё слово, мы ещё встретимся! — грудь горела от гнева, обиды и бессилия. Бессердечный мерзавец! Неужели ему стыдно обучать неизвестную избитую и униженную женщину?! Командиру не понравился мой тон, но почему-то он, безрадостный и твёрдый в сапфировой синеве взгляда, сдержался от кардинальных действий и только бросил напоследок: — Пошла прочь, пока я тебя своим головорезам поразвлечься не дал! Уколом паралитически объял испуг. Слова эти — удар ниже пояса. Несдержанно в его срамное лицо провопила и, громко топая, скрылась за первым же поворотом, растолкав плечами Сашу и Делорес. Почти сразу догнали стыд, попытки разума отъебаться от себя, какие-то азы воспитания, вбитые в голову с малолетства, и вновь усталое: "Ну поорала, что теперь? Не сдохнет". Вот пришёлся к слову только Торкель, сразу стала вести себя подобно ему! Воспоминание о нём вызвало непрошеную тоску, ещё большую ментальную боль, замешательство, а за ними понимание моего острейшего желания, одного единственного желания: пусть только он помнит обо мне. Так стало страшно! Вдруг он забыл меня? Или и не знал никогда? И тогда бессмысленно это путешествие! Что мне до Хадлей, неизвестной мне Хадлей..! Я столько натерпелась за несколько дней, что просто хочу безопасности! Хочу к нему! Мне так не хватает его присутствия! Я расплакалась. Разумом я осмысляла весь пиздец, на который пошла добровольно, но сердце меня тянуло дальше... На что я уповаю? На удачу? Такой слабачке, как я, только это и остаётся. — У тебя в спине стать, в речах горделивость, а в голове сумятица. Ты путано мыслишь, не знаешь, чего хочешь, а язык твой связан. Нет правды в твоих речах, и не ромейка ты, не элинка и вряд ли саксонка. Когда ты не пойми кто, оружие в руках будет оставаться куском металла. Страдающий от неверности собственного разума никогда не обучится мечу. Замерла, благоговея. Голос неизвестный, но такой вкрадчивый, певучий... Медленно обернулась. — Потерянный ребёнок. Чего ты хочешь на самом деле? Побледнела. Позади никого не оказалось. Глас шёл изнутри. Суматошно оглядела пространство, вертя шеей вправо, влево, вверх, по косой линии, убеждаясь в отсутствии ритора проницательного изложения. "Я схожу с ума?", — испуганно встрепенулось сознание. Я горьще заплакала. На фоне стресса всё возможно, но я ведь никогда не имела склонности к слуховым галлюцинациям! Никто не успокоил нервов, хотя я уповала надеждой, что шизофренический звук снизойдёт до объяснений или утешений. Жестокий ублюдок! И кому он адресовал плод своих мыслей?! А?! Да мне не сдались нравоучения сбрендившего мозга! Ха-ха. Мозг бесится из-за себя же. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Нервный смех плавно перетёк в истерический. Меня сдавили дрожь и озабоченность, вскоре трагично принявшие облик детского кошмара, что во сне душил и мокрыми губами забирал мой воздух изо рта. Не могу моргать, глаза сушит, но слёзы тут же смачивают слизистую, дыхание сбивчиво, а мышцы сводит спазмом, если не судорогой. Задыхаясь, припадочно ищу на шее удавку. Не находя, смеюсь громче, заливистее, истовее! Ха-ха-ха-ха-ха! Падаю на спину, ударяясь затылком и на мгновение теряюсь в пространстве. Как же больно! Больно! Больно! Деру ногтями возле горла, изнемогая от недоступности воздуха. Что за чертовщина? Почему я так сильно страдаю?! Вопли ужаса разрезали осязаемую заполненность в ушах. Я совсем оторопела, отупела и отяготилась измором нервного припадка. Исторгая одни стоны и хрипы, я попыталась вспомнить, каково это — стоять. Я кричала с кем-то в унисон — были ли то мои сёстры, давние подруги и верные сотоварищицы? И сколько это длилось? Что-то я теряюсь... Верно, подхватившие меня руки были руками Александра. Ха-ха. Такой он сильный и высокоморальный. Нигде меня не покидает. Может, предложить ему дружбу..? Обмякая, соприкасаясь с телом другого человека, я, заземляясь, возвращала способность дышать, не ощущая леденящей боли в груди. Меня освежили хлёсткие пощёчины. Пелена сошла, и предо мной нарисовался лик Эдгара. Он орал что-то про внимательность и тишину. Наказал спрятаться. Только тогда я догадалась, что оказалась внутри ветхого домишка. Что происходит? Мысли про очередную опасность врезались в меня. Эдгар выбежал на улицу, захлопывая мощно дверь, и только блеск его меча, не пойми откуда взявшегося, ослепил. Осторожно сев, не моргая несколько минут сидела, безмолствуя, и вслушивалась в борьбу снаружи. Понимала, что кто-то напал. Недавние бандиты? Апатия навалилась, как земной шар на плечи атланта. А может..? Хах. Быстро меня потянуло на смерть. Брысь. Вон. Излишне — никто не замарает оружие о тебя. Твой удел в таком случае — рабство и вечное унижение. Так сиди и помалкивай. В противовес поднимаюсь на непослушные ноги и сокрушённо направляюсь за дверь. Помрёшь ещё раз, и вот ты уже свободна. К чёрту всех. И Хадлей, и Александра, и Торольва, и Эдгара, и Делорес, и Тордис... и его. Порывом отворяю дверь, делаю шаг, обречённо понурившись. Взор подняла просто так — наитие то было, глупая безвыходность, больше-то некуда смотреть. А увидела знакомый силуэт, что тут же загремел на частоте, обыкновенно слышимой. Я была сбита с толку, желание вскричать согналось спазмом. Я сорвала голос. А имела ли я его когда-либо? С отчаянием приложила ладони к горлу, сгибаясь в спине. Лохматая и заплаканная, я стояла истуканом и неверяще глазела на вопиющую жестокость Торкеля, рубившего руки, ноги, шеи, что вскоре должен был повернуться в мою сторону. Собрав силы в кучу, просипела: — Эверест..! В пылу битвы, окружённый врагами, опьянённый кровью, он не услышал меня. Я повторила попытку, но не добилась успеха. Когда его спина пропала из поля видимости, у меня внутри всё сжалось, разгорелось и умерло в одночасье. Смахнула горечь с измученного сердца и слишком смело с моими-то навыками и тут же давшими о себе знать сомнениями ринулась вслед. Не привиделся ли он мне? Не стал зрительной галлюцинацией? Ведомая слепой привязанностью, я видела только цель. Видела его образ из прошлого, что не трогал при мне никого слабого, что был со мной, скрашивая одиночество и немоту с рождения подавленной. Сражающимся было не до меня, но кто-то обращал взор на смелую пташку и сразу же возвращался в разгар собственной битвы, а те, кому не досталось пары, так удачно не успевали..! Ха-ха. Чья-то крепкая рука всё-таки меня достигла. — Совсем дура?! — Торольв уронил вмиг потерявшую силу тушу к своим коленям. Я вскрикнула и с ужасом исподлобья воззралась на него: — Ищи укрытие, пока не сдохла! И мгновенно его захватило новое сражение. Мания пропала, я закрыла затылок и с усилием отползла от него. Энергия покидала меня с каждым судорожным выдохом обратно пропорционально возрастающему желанию жить при виде приближающегося с маниакальной ухмылкой обмундированного мужичка. Он шёл ко мне. Я подобралась и вытащила из сумочки перцовый балончик, мрачно выжидая, когда его тень коснётся моих ступней. Подтянула колени к груди. Зычный возглас Торкеля ознаменовал конец и капитуляцию застанных врасплох моих фактических заступников. Но бравый муж не счёл нужным упускать такую удобную безотказную добычу. Он схватил меня за волосы, приблизил к себе и обнюхал, запрокидывая голову. Стоя перед ним на коленях, с неприязнью оттолкнулась, вырывая клок, и пустила остатки перца в глаза. Он проклинал и искренне вопил, что отымеет до отказа ног. Только мысли о близости дорогого человека отгоняли неистовство страха. Рассудок откровенно страдал, и если эту надежду растопчат... Это был от силы седьмой день. Вся грязная, уставшая, я внезапно осознала, что не могу сделать и шага. Плоть отказывалась шевелиться — напал ступор, подслащенный ноющими ощущениями в костях. Я слишком голодная и измотанная, мой организм не привык к таким условиям. Сползая к земле, я очень спокойно приняла тот факт, что в этом закоулке вряд ли меня кто найдёт. А потом побледнела и чуть не испустила горькую слюну с желудочным соком. Да и нужна ли встреча с мужчиной, который считает тебя мёртвой? В ушах зашумело. Нет, только не обморок. Куда ещё? Глубоко дышу. С его именем на устах закрываю ладонями рот, не моргая, теряю связь с реальностью и зрительную чёткость. Удар о затылок вынуждает вернуться. Мразь орёт: — Нет, сопротивляйся! Не хочу седлать бревно. Меж волос потекло. Прижатые к груди колени падают в одну сторону, тщедушные пальцы тянутся к вонючей ладони, обвившей лицо. Ничего не успеваю — и мне прилетает в левую скулу. Падаю на бок. Затошнило. Сейчас вероятное сотрясение мозга дотрясут до кульминации, ха-ха. Однако же ничего не происходит. Ворча про то, что на улице некомфортно лишать девушек чести и достоинства, мерзавец закинул меня на плечо. Вяло сопротивляясь, я всё же повисла. Страх выматывал. Головокружение не отпускало. В глазах периодически темнело. — Эй, куда понёс? — где-то в пространстве с другой плотностью окрикнул мерзавца некто. Цыкнув и проговорив ругательство про жадных йомсвикингов, он ответил: — Она моя. Я первый её нашёл. — Э, нет. Общая, — с потаённым превосходством возразил йомсвикинг: — Или тебе есть что сказать в опровержение? Скрежетнув зубами, мерзавец промолчал. А потом понёс меня в сторону с наибольшей высотой децибел в округе. Женские голоса наперебой визжали, стенали и проклинали. Особо рьяных блюстительниц целомудрия вырубали. Когда мы дошли до эпицентра кошмара, моё тело оплели голодные руки насильника, почти нежно ставя на ноги. А потом грубо толкнули на землю. Ударившись ещё раз, я задрожала. Боль невыносимо томила, недомогание локализовалось буквально везде. Я, свернувшись калачиком, ждала. — Вы что тут устроили? Мурашки тронули грудь и спину. Так, верно, бывает в фильмах. Да? — Приказано было: забрать пропитание и убить всех жителей. Какого Одина вы ослушались?! — Командир, мы баб с несколько месяцев не видали! — Всё в паху ноёт, словно осы жалят! И что-то в этом роде. Спутанность сознания не давала трезво оценивать столь высоко интеллектуальные разговоры. Я слышала лишь частоту колебаний его шагов. Узнаешь ли ты меня иль пройдёшь мимо? Узнай... Он, по всей видимости, вниз не глядел. И тогда, испугавшись его ухода, я со всем имеющимся старанием просипела: — Эверест, это ты? Это, кажется, замедлило его уход и заставило присмиреть даже скулежи оскорблённых. Сев на корточки, он повернул моё лицо к себе и на мгновение застыл. Глядя на его лик через марь полуприкрытых глаз, я, заметив признаки узнавания, облегчённо выдохнула: — Ты. Он словно не осознавал, что слышит мой голос. Я спросила его шепчущими губами, неужели он не понимает языка, на котором я говорю? Проглатывая большую часть слов, в итоге закашлялась. Оцепенение ушло, Торкель аккуратно приподнял мою голову правой рукой, перенёс вес тела на неё же и подхватил под коленями. Перестав кашлять, глубже задышала. — Как ты можешь быть жива? Я не ответила. Прижавшись к нему поближе, расслабилась, ощущая себя в безопасности. И чего страшилась? — Я так долго тебя ждала в Йомсборге, — сбивчиво прошептала, желая высказаться сильнее, чем упасть без признаков сознания: — Почему я должна была терпеть? Надеюсь, этой змее переломали костей больше, чем мне. Проорав любому лекарю немедленно идти за ним, он стремительно пошёл куда-то, паранойически поставив большой палец мне на сонную артерию, отсчитывая стуки. Боялся, что скоропостижно помру на его руках? Он отворил дверь самого большого дома в деревне — дома Торольва — и, не найдя его опочивальню, положил меня на незапамятный стол. Хмуро оглядев пальцы, запачканные кровью, он встретился растеренным взглядом с моими глазами. Не знаю, что он там разглядел, но черты его ожесточились, и тогда внутренний голос довольно заурчал: — Приятно чувствовать исполнение своих желаний, не правда ли? Я капризно потянулась за его рукой. Разгадав причину потугов, Торкель снизошел своей величественной и мощной фигурой, вставая на колено и с каплей неуходящего неверия нежно переплёл наши пальцы. Впервые за долгое время я могла отпустить напряжение. И такой глупой и самоуничижительной показалась мысль о том, что он забыл меня. — Все дорогие мне люди оживают, — признался Эверест, не отрывая взора от ссадины на скуле и, видать, проводя логическую цепочку причины её появления: — Только матушка божилась, что тебя забили до смерти, а труп выкинули в море. — Прости. Я проснусь и всё расскажу, — и наконец-то позволила себе со спокойным сердцем закрыть веки, с усилием переворачиваясь на бок и прижимая наши ладони к груди. Охраняй меня, хорошо?

***

Мне нашли мягкую кровать и оказали первую медицинскую помощь. Странно ощущалась вынужденная забота инока из монастыря, аббат которого выгнал меня голодранкой в ночь. Сквозь прения и битьё пяткой в грудь ко мне через чащобу йомсвикингов умудрился пробраться Александр. Весь побитый, недосчитавшийся половины зуба, он рисковал вступить в неравный бой. Ха-ха. К его счастью, когда я пробудилась ото сна, его только собирались обезжизнить. Мутило меня уже хорошенько, сидение с ровной спиной давалось с трудом и тошнотой, поэтому, когда Саша, нервный и взлохмаченный, начал меня отчитывать, я лежала и через раз понимала его лепет. Йомсвикинги, право, опешили. — Сашенька, я благодарна тебе за всё, но, будь добр, заткнись. Или моя блевота низвергнется на тебя карой небесной, — будь в голосе больше твёрдости, звучало бы внушительней. А так Александр возмущённо раскрыл рот, вонзил в воздух указательный палец и, дрожа и словно собираясь догнать по частоте дрожания пальца сольфеджио вознесения, намеревался обрушиться на меня с новой порцией сентенций. Прервала его исчезнувшая из-под ног земля — Торкель, не менее возмущённый, крепенько ухватился за шиворот робы. Вот и вонёсся, голубчик. Мне стало смешно. Смеялась я, впрочем, истерически. Веселье стухло, когда ощущения сдавливающей головной повязки перешли в ощущения сдавливающего стального хлыста. Простонала: — Ты очень шумный. Кажется, никто не понял, к кому я обращалась. Я тоже как-то упустила этот момент — мне больше хотелось полежать в тишине и выпить обезбола. Ах, а где моя сумка..? После этой мысли, по-моему, сознание заботливо укрылось где-то под столом. Не помнилось ничегошеньки, сон привинтил спину к кровати, раскалённая тяжесть бурлила в черепе. Иногда я открывала глаза и почему-то всегда имела возможность гладить его руку и безмятежно улыбаться. Кажется, тело не двигалось вечность, умноженную на ещё большую вечность. Впору бы уже реинкарнироваться, но в какой-то момент во рту словно стухли полынь и петрушка и я порывом проснулась. Естественно, только ради ругательств. Меня травили какой-то дрянью, и я, разумеется, не применула указать на несовершенство предполагаемого лекарства. — Меня мочой опоить решили или что? — Ах ты ж..! И тогда я окончательно осознала, у кого самая тяжёлая рука. Тордис.