Бедный, бедный Эдмунд!

Так было раньше, уже несколько лет Люси не общалась с Черпльтоном один на один, ибо мистер Лоунни навязчиво оберегал её от стороннего влияния, пусть даже от влияния извозчика. На самом деле, девочка понимала, что мистер Черпльтон был не совсем простым извозчиком. Как-то он подвозил её на своём кэбе до Паддингтона, и на половине дороги их остановил полисмен. Он подозрительно посмотрел на Люси, и попросил у Черпльтона документы. Взамен документов тот бросил к ногам полисмена соверен, который тот тут же подобрал, и сразу же отошёл, пропуская экипаж. Когда они проехали несколько кварталов, Люси заметила, что из-за пояса мистера Черпльтона, справа, торчит рукоять револьвера. Тогда он заблестел на солнце, а когда извозчик заметил удивлённое лицо девочки, он лишь покачал головой, и прикрыл револьвер пиджаком. В этот раз как только Люсиль подошла к кэбу, из распивочной вылетел Черпльтон, абсолютно трезвый, держа во рту трубку, из которой доносился запах самого мерзкого табака, который только доводилось слышать Люсиль. -Здравствуй, девчушка! Куда мы едем сегодня? - с этими словами Черпльтон запрыгнул на козлы, а девочка уселась сзади, и закрыла крышу кэба. -Мы едем в Хампстед, мистер Черпльтон. *** Хампстед, один из самых багатых районов, привлекал девочку обилием церквушек, и богатых особняков, в одном из которых ей придется работать сегодня ночью. Когда они приехали, Черпльтон медленно возил её по улицам, давая рассмотреть дома, и их жителей. Наконец-то Люсиль сделала свой выбор. Большой, представительный дом, высотой в два этажа, выкрашенный белой краской, по-видимому,был собственностью какой-то семьи почтенных Лондонских богачей. Во дворике дома прогуливалась маленькая девочка в сопровождении гувернантки, скорее всего, француженки. Рядом с ними бегала собачка какой-то маленькой породы, названия которой Люсиль не знала, и на секунду почувствовала умиление. Лишь на одну секунду. Она представила, что может принести ей ограбление этого дома, и вмиг отставила сантименты и умиление. Она представляла себе полные тарелки еды, вкусной, свежей, от которой еще веет теплом, тем животворящим теплом, которым веет от свежеприготовленной еды. Девочка дала знак Черпльтону, и тот повёз её домой. Вечером она вернётся сюда снова, и будет красть. Красть для мистера Лоунни. Лоунни остановился на углу улицы, вынул из кармана короткую трубку, набил её табаком, и закурил. Он выпустил облако пара, и взглянул на небо. "Собирается дождь" - подумал Лоунни, чувствуя, как странная эйфория обволакивает его от головы до ног. "Наконец-то ты дома" - сквозь странную призму звуков услышал Лоунни свой собственный голос. Он быстро перешёл улицу, по грязи которой то дело проносились кэбы, пробегали курьеры, клерки, и уличные торговки. Пробежав между двумя пролётками, он оказался перед маленькой торговой лавочкой, перед витриной которой стоял маленький деревянный столик, на котором лежали уже основательно потасканные книги. В маленьком дверном проёме на низеньком стуле сидел широкоплечий громила, который при виде Лоунни встал со стула, и почтительно поклонился, пропуская его внутрь. Лавка лишь на первый взгляд была узкой. За несколькими книжными шкафами, ютящимися за прилавком, была спрятана небольшая дверь, очевидно, ведущая в подвал. Когда Лоунни открыл дверь, он, как обычно, увидел тёмный коридор, и лестницу, ведущую вниз: -Сколько их? - спросил он, глядя на верзилу, который снова занял своё место на стуле около двери. -Сейчас восемь, час назад было двенадцать. - ответил тот, пожимая плечами. - Все нормально, вроде как. Вздохнув, Лоунни уселся за прилавок, вытряхнув пепел из своей трубки. Несмотря на свой род занятий, Лоунни был невероятно суеверным. Ловко протянув руку к книжной полке, стоявшей слева от него, он не глядя достал книгу, и так же, не глядя, открыл страницу. К его удивлению и разочарованию, взгляд вора скользнул по странице и зацепился за один из стихов Священного Писания: Или не весте, яко неправедницы царствия Божия не наследят? Не лстите себе: ни блудницы, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни сквернители, ни малакии, ни мужеложницы, ни лихоимцы, ни татие, ни пияницы, ни досадители, ни хищницы царствия Божия не наследят * Первое послание апостола Павла к коринфянам, 6:10. Лоунни скривился. Он был суеверным, но не верил ни в Бога, ни в чёрта. Как ни пытались уговорить его священники, как не пытались повлиять друзья — не верил Лоунни в Бога. Отшвырнув с досадой Библию, он сплюнул, и снова обратившись к верзиле, спросил: -Как считаешь, сколько Люсиль принесёт завтра утром? Подумав и почесав затылок где-то с минуту, верзила посмотрел на Лоунни, и ответил: -Я бы не ставил на Люсиль сегодня. Поставил бы на Бэтси. Она, - и тут он улыбнулся, - всегда приносит больше дохода в целом, чем Люсиль — в частности. * Первое послание апостола Павла к коринфянам, 6:10. Бедная Люсиль! В тщеславии своём, в том тщеславии, которое может быть лишь у девочки,которая вынужденна воровать, что бы жить, в том тщеславии, которое возникает лишь тогда, когда мы совершаем заведомо плохой поступок, и гордимся им, Люси не понимала, что она далеко не единственная «сиротка», с которой «работает» Лоунни. Она даже не догадывалась об этом, и свято верила, что она помогает выжить не только себе, но и своему другу — Джиму Лоунни. Но по превратности судьбы, в те моменты, когда Люсиль предавалась таким размышлениям, её «друг» обычно находился в обществе других девочек, принося им хлеб, и забирая награбленное за ночь. В отличии от своего работодателя, Люсиль была достаточно благочестива, вынеся это невероятно полезное качество из детства, возможно, из рассказов матери, которые едва-едва помнила. Несмотря на то, что перед сном она молилась Богу, и в её маленькой домашней библиотечке была Библия, ей никогда не приходило в голову банальные для нас вещи — к примеру, сходить в церковь, или покаяться в своих грехах. Итак, Лоунни вёл дискуссию с верзилой, охранявшим его лавочку, и как уже понял читатель, речь шла о преимуществах и недостатках девочек, которые работали на Лоунни. К возможному сожалению читателя, в год написания этой книги, по сути, ничего не изменилось. Сотни, тысячи, миллионы детей по всему миру вовлечены в жизнь преступного мира, который уже не могут покинуть, как ни стараются, и только этот факт убеждает автора в том, что люди не меняются никогда, меняются лишь декорации, которые их окружают. -Люси всё равно полезнее в нашем деле, - решил настоять на своей позиции Лоунни, - она единственная живёт в собственном доме, который я для неё снимаю. Верзила хрустнул кулаком, и выразил своё сомнение: -Ну, она лучшая из всех, но отнюдь не единственная. Джим Лоунни покачал головой. Да, Люси была далеко не единственной девочкой, работавшей на него, но точно была его сокровищем. Десять лет работы скупщиком краденного, он видел множество разных воров и воровок, но такую умелую, как Люси — в первый раз. Хотя в словах верзилы, которого звали Рональдом, был какой-то смысл, Лоунни предпочёл бы потерять всех остальных, нежели потерять Люси с её невероятным актёрским талантом, невероятным артистизмом и ловкостью. Он любил её, но любил не как отец любит родную дочь, а как скульптор любит своё произведение, как коллекционер, заполучивший в свою коллекцию редкую картину обожает её, восхищаясь каждый день. Где-то в глубине души Лоунни любил её как приёмную дочь, которую опекал, но лишь в глубине, и читатель может представить себе глубину той чёрной души, которой обладал скупщик краденного из Уайтчепла, которой обладал Джим Лоунни. *** Начался дождь, а следом за ним наступил вечер. Люси стояла на пустынной улице, и дождь обливал её с ног до головы, делая из красивого белого платья мокрую тряпку, а из аккуратно уложенных волос — мокрые патлы. Девочка нисколько не была обеспокоена своим внешним видом, и холод, который принёс дождь, не доставлял ей никакого дискомфорта. В левой руке она держала свою обычную корзинку, в которой лежала тряпичная кукла, которая как никто помогала ей в становлении своего образа. Она собралась с духом, и постучала в ворота выбранного с утра дома. Если бы у Люси были часы, то она бы знала, что было девять вечера по Гринвичу, но у неё не было часов, и она не имела понятия о позднем времени. У привратника Уэсли, который служил хозяевам большого белого дома уже десять лет, часы были, а потому он был удивлён таким поздним стуком в дверь, и раздосадован тем, что ему приходилось откладывать свой ужин ещё на какое-то время. Он натянул на себя плащ, и вышел под дождь. Как раз в тот момент, когда он открывал ворота усадьбы, грянул гром, и надо разрезало само себя на десятки маленьких частей, и вода полилась с неба в несколько раз быстрее и сильнее. "Разверзошося вси источницы бездны, и хляби небесные отверзошася. И бысть дождь на землю четыредесять дней и четыредесять ночей» - вспомнил Уэсли строчку из Священного Писания, которое знал наизусть. После того, как он открыл ворота, пред ним, аки пред Богом, предстала маленькая, хрупкая девочка с корзинкой в руке. Запинаясь, и, по-видимому плача, она проговорила, неумело кланяясь: - Простите, мистер, но я потерялась, - тут она правда заплакала, - я не знаю где я, и где мои родители, и….. Не могла бы я зайти хотя-бы погреться? Уэсли по-началу посмотрел на девочку подозрительно, так как пару раз слышал истории о девочках-воровках, которые схожим образом попадают в богатые дома, и обкрадывают их хозяев, но затем его сомнения рассеялись, ибо он увидел в корзинке девочки маленькую куклу. «Воровки не носят кукол в корзинке» - решил старый привратник, и отступил, пропуская девочку внутрь, за забор. «Первый шаг — самый трудный!» - проговорила про себя Люси аксиому, известную каждому. Через десять минут девочка в обществе привратника стояла в гостиной комнате белого домика, и слушала, как хозяева дома совещались, решая её судьбу. Ещё через полчаса она снова стояла в гостиной, но уже вымытая, и одетая в новое платье, которым с ней любезно поделилась младшая дочь хозяина дома, Кэтрин. Люси заботливо усадили за стол, и буквально заставили отужинать. Когда она поела, то увидела, что вся семья собралась в гостиной, и конечно же, они милостиво пригласили её посидеть с ними и рассказать, откуда она, и кто её родители. Когда Люси уселась в кресло, она получила возможность рассмотреть всех присутствующих в комнате, что и начала делать с неподдельным интересом. Глава семьи — дородный джентльмен в коричневом костюме, сидел спиной к камину и курил сигару. Рядом с ним, на софе, сидела женщина средних лет, скорее всего, его жена. Она была одета согласно моде тех времен: ---------- Около матери сидели сёстры-близнецы, примерно десяти — одиннадцати лет, обе одетые в изумрудных оттенков платья, и было видно, как они поглядывают на Люси с плохо скрываемой тревогой, и в то же время с интересом. По правую руку от отца семейства стоял старший сын, которого, судя по обрывкам разговоров, услышанных Люси, звали Эдмундом. Он был высоким, долговязым, темноволосым, одетым согласно последнему слову моды, впрочем, как и вся семья. По левую же руку от отца сидела старшая сестра, обладательница звучного именни Стэлла, которая, собственно, и была хозяйкой платья, милостиво подаренного Люси. Эдмунд, как и отец, курил сигару, и смотрел мимо девочки, куда-то в окно. Было видно, что его мало волнует то, что происходит рядом с ним, и что его гораздо больше занимают вещи, совсем от реальности отдалённые. Люси присела на небольшую, оббитую зелёным сукном софу, и тихонько замерла, сложа руки. Она ожидала какого-то вопроса, на который уже имела заранее заготовленный ответ. Она дождалась. Отец семейства, мистер Аллистер Краун, эсквайр, выпустил облако сизого дыма, а затем повернулся лицом к Люси — так уж сложилось, что в знатных английских семьях джентльмены считают своим долгом сначала покурить, выпить, а уж затем задавать вопросы: - Расскажи о себе, милочка. - тут он неопределённо взмахнул рукой и усмехнулся. — Мы все будем рады тебя послушать! Люси сглотнула, настраиваясь на тот тон, которым надлежит рассказывать историю маленькой бедной девочки, и начала свою повесть, которая, в сущности, не может быть интересна читателю, так как состоит из целой горы фактов и сведений о выдуманных родителях Люси, коммерсантах из противоположного конца Лондона, разбавленная приличной порцией слёз, всхлипов, воспроизведённых нашей героиней настолько артистично, что под конец рассказа мать семейства, миссис Краун, вытирала уголок глаза кружевным платком, а младшие сестрёнки рыдали в голос. Стэлла, судя по всему, была девочкой с эгоистичным, или же, если угодно читателю, светским характером — она лишь покачивала головой, словно говоря: «Боже, какое счастье, что она, а не я ,потерялась этим дождливым вечером в Лондоне», или же «Боже, какой кошмар, какая бедная девочка!». К сожалению, мой дорогой читатель, мы никогда не узнаём её настоящих мыслей, ибо обладательницы светского характера с молоком матери впитывают в себя умение не показывать своих эмоций, если эту необходимость не диктует случай. Единственным лицом, которое, казалось бы, осталось безучастным к рассказу Люсиль, был Эдмунд. Несмотря на то, что правдивый рассказ девочки занял около десяти минут, он даже не сдвинулся с места, и не повернул головы. Лишь когда Люсиль в своём рассказе упомянула свою маленькую сестричку Кэтти, которую назвала «маленьким ангелом», он вздрогнул, и мельком посмотрел на девочку, а затем снова погрузился в свою меланхолию. После недолгих разговоров, все решили, что Люси будет лучше переночевать в доме, в гостевой комнате, а уже с утра, после завтрака, отвезти домой. Комната Люси, небольшая и миленькая, находилась на втором этаже, напротив комнаты мистера и миссис Краун, и имела очень ухоженный вид, несмотря на то, что в ней жили редко, так как гости не особо жаловали своим присутствием особняк Краунов, из-за сварливого характера их хозяев. В комнате был большой деревянный шкаф, ныне пустовавший, старинное бюро из тёмного дерева, очевидно, тоже не представляющее интереса для Люси, и большая кровать с белым балдахином, стоящее напротив камина, который уже горел к приходу девочки. Расчёсанная и раздетая заботливой служанкой, Люси улеглась в постель, и сделала вид, что пытается уснуть. Все звуки смолкли в доме далеко за полночь, и Люси отважилась подняться с постели. Камин давно потух, но в нём ещё продолжали гореть несколько угольков. Люси закрыла глаза руками, постепенно адаптируясь к темноте, а затем сделала несколько шагов в сторону шкафа с платьем. Без проблем одев его, девочка взяла так же и свою корзинку, и вдруг взглянула на стену, увидев на ней небольшую расписанную тарелочку, на которой, судя по всему, был нарисован весёлый котёнок. Люси умилилась. В полной темноте, она, конечно же, не смогла бы разобрать ни сам рисунок, ни его цвет, но из окна в этот момент упала на стену маленькая полоска лунного света, и девочка поняла, что котёнок на тарелке был серого цвета, и держал в руках клубочек жёлтых ниток. «Повешу у себя над камином,» - вдруг подумала Люси, - «а то у меня в комнате совсем скучно. Интересно было бы узнать, где живёт Лоунни.» Она приставила к стене табурет, неведомо зачем находившийся в гостевой комнате, и залезла на него босыми ногами. «Видимо мои туфли где-то внизу» - снова промелькнуло в голове у Люси, и она сняла со стены тарелочку, и бережно положила её в корзинку. Тихонько спрыгнув с табурета, она медленно потянула на себя ручку двери, и ужаснулась. Заперто! Видимо, не все жители дома поверили в её историю, а может быть, просто решили перестраховаться, но факт оставался фактом: дверь была заперта, окна были на высоте второго этажа, а ждать утра совсем не входило в планы Люси. Встав на колени, и коснувшись ими холодного пола, она вынула из своих волос шпильку, которая чудом не была вынута из них служанкой, и вставила её в замочную скважину. Уроки Лоунни по взлому замков всегда давались ей с трудом, однако в этот раз дверь открылась почти сразу. Подхватив корзинку, она неслышно шагнула в тёмный коридор дома. Прямо перед ней оказалась дверь спальни хозяев. Неспешно отворив её, Люсиль увидела перед собой окно, слева от которого стояла такая же кровать, как и в предыдущей комнате, а по правую руку от Люсиль стоял массивный деревянный стол, к которому она и направилась. Осторожно, стараясь не издать не единого звука, почти не дыша, она открыла первый ящик и запустила в него руку.