Формула счастья

1

Лютик злостно пнул камешек, матерясь и бегом съезжая с проклятой горы. Какая дерьмо-муха укусила ведьмака? У всех бывают плохие дни, у барда в том числе, но он же не орал в такие мгновения на Геральта благим матом и не отправлял его в задницу к василиску. Геральт всем своим видом показывал, какой он терпеливый и невозмутимый. А сам не лучше обычного человека. Лютик вздохнул и остановился. Солнце пекло и нагревало землю под ногами. Зной распалял приступ легкого гнева, который, впрочем, тут же погас. Еще чего, не будет он угождать этой беловолосой сволочи. Если ведьмак так хочет, пусть ходит в одиночку и упивается своей скорбью. Лютик пытался ему помочь, пытался подсобить, но если он этого не ценит и, более того, решает спустить на него всех собак — то пусть идет к дьяволу. Путь предстоит неблизкий, а пока менестрель с горы сойдет… можно подумать, что дальше. А что дальше? Города, таверны, бордели, площади, песни, пляски и золотые монеты. Все как обычно. Все как до встречи с Белым — сука — Волком. Лютик взъерошил волосы и пошел вперед. Лютня впервые висела на плече тяжким грузом, как цельнометаллическая цепь. Тянула и тянула вниз. Хоть смейся и падай. Бард раздраженно зашипел и сел на ближайший камень, чтобы поправить ремень на инструменте. От резкого движения поднялся клубок пыли, кольнувший глаза. Брюнет почти истерично растер лицо. Рядом о гравий стукнулась лютня, соскользнув с плеча хозяина. Струны жалобно вякнули. Трубадур потерял терпение окончательно и громко заорал в небо, пиная свой импровизированный стул. Лодыжка отозвалась тупой болью, а небольшие карьеры отрекошетили крик, умножая его и делая глуше. Настроение ни к черту, но стало легче. Парень сделал глубокий вдох и выдох, после чего медленно поднял лютню и отряхнул ее. За слезящийся от пыли взгляд уцепилась странная щель меж выступающих камней. Лютик заметил еще несколько ровных и продолговатых дыр, расположенных по изломанному кругу. Любопытство всегда втягивало его в авантюры, большая часть которых могла стоить жизни любвеобильного повесы, и в этот раз он и не подумал поступать иначе. Бард аккуратно перешагнул через стул-камень и подошел ближе к разломам. Из полулунных щелей тянуло затхлым сквозняком. Лютик опасливо присел у ближайшего разрыва и замер. Вроде ничего подозрительного. Что вообще он в них нашел причудливого? Возможно, как недавнего спутника охотника за монстрами, его нервировала теперь любая природная мелочь, что хоть немного отклоняется от неописанной нормы. Лютик хмыкнул собственной глупости и поднялся. Надо спускаться, а то провозится здесь до ночи, и точно живым не выберется… Треск и легкая дрожь застали барда врасплох. Лютик испуганно завис на месте, прислушиваясь и ожидая чего-то страшного. Осколки камешков на земле завибрировали и приворожили взгляд менестреля. Треск превратился в грохот обрушивающихся валунов. Лютик неловко качнулся на одной ноге, с ужасом замечая позади себя растущую пропасть. Вторая нога так некстати подвела барда и оказалась прямо над зияющей и крошащейся дырой в земле. Баланс нарушился и трубадур, коротко вскрикнув, полетел вниз.

2

Очнулся бард от слепящего глаза лунного света. Ночная королева прогнала солнце и приветливо зависла над дырой в земле, прямо напротив Лютика. Парень долго и бездумно пялился вверх в круглое «оконце». Мыслей не было. Была только тягучая пульсация в районе правого виска и затылка. Так легко и спокойно барду еще никогда не было. Только он, луна над головой и черная пустота вокруг. Лютик закрыл глаза и растворился в громком уханье крови в ушах. В следующий раз пробуждение вышло менее благоприятным. Голова раскалывалась, а левая рука онемела. Лютик болезненно застонал и перевернулся набок. Из желудка подкатила желчь. Его вывернуло тут же, из-за чего менестрель, кашляя и отплевываясь, еще больше захныкал. Ощущение как от жесткого похмелья. Музыкант, скрипя зубами, сел и попытался оглядеться. Кромешная темнота и головокружение затмили обзор. Лютик попробовал иначе — на ощупь. Под пальцами обнаружился мягкий пух и сухая солома. В этот момент бард ойкнул, кисть левой руки отозвалась острой болью. Рука припухла. Вероятно вывих. Лютик мотнул головой и постарался не паниковать. Что он имеет? Обвал. Темная пещера. Запах плесени и сырости. Ветки под задницей. Боже, а вдруг это чье-то логово? Лютик резко встал и закачался. Снова тошнило. Бард, ориентируясь по конусообразному свету от луны, отыскал свою лютню — чудом уцелевшую, не считая пары царапин на боку — и еще раз предпринял попытку осмотреться. Он действительно приземлился на чье-то гнездо, и скорее всего, именно оно спасло незадачливого рифмоплета от полного размозжения головы об острые камни. Гнездо выглядело… брошенным. Влажное, пыльное, разграбленное. Лютик нашел три разбитых яйца, размером больше, чем его бедовая голова. Что — вернее, кто — в них было, бард решил не уточнять. Надо лучше подумать, как отсюда выбраться. Ночью, когда ни черта не видно, это сделать нелегко, к тому же, в этой пещере сейчас явно безопаснее, чем снаружи. Лютик решил подождать утра, чтобы оценить масштабы катастрофы в полной мере. Сейчас его все равно ужасно клонит в сон. Уснуть с писком в ушах было тяжело, но усталость взяла свое. Утром свежий отчасти взгляд принес лишь новые разочарования. Барду не выбраться через верх, но зато по периметру обнаружились множественные коридоры. Один из них точно должен вывести его на поверхность, иначе быть не может. Но вдруг здесь кто-то обитает? И почему ему так везет на неприятности. Прошел бы мимо чертовых щелей, и все бы обошлось, так нет же!.. Лютик осмотрел травмированную руку и нашел лучшим решением ее просто перевязать. А что еще остается, когда ты сидишь в яме? Менестрель, как девяностолетний безработный философ уселся на относительно чистую часть гнездовья и громко вздохнул. Опять осмотрелся. И увидел кое-что занимательное. Чуть поодаль от небольшого возвышения, на котором ютилась лежанка из соломы и пуха, лежало яйцо. Целое. Без единой трещинки. «Господи, а вдруг штука внутри живая?» — подумал Лютик, со смешанным чувством из страха и природной жалости. Колебался брюнет лишь пару минут, пока, наконец, пополз на четвереньках в сторону яйца. Осторожно взяв его в руки, бард нахмурился и приложился к нему ухом. Удивительно, но скорлупа была теплой. Да и по размеру яйцо отличалось от своих погибших собратьев — оно было больше. Как тушка жирного гуся. И что с ним делать? Оставить просто так, будто ничего не произошло, или… Нет, вариант «съесть» даже не рассматривался. Лютик скорее с голоду помрет, чем убьет живое существо, чем бы оно ни было. По той же причине он не мог его оставить — эта тварь живая и хотела жить так же, как этого хочет бард. Оно было здесь одно черт знает сколько, и разве справедливо обрекать кого-то на такие муки? Даже если он еще не родился полностью. Существо было одиноко, его братьев и сестер кто-то сожрал, а мать исчезла. Он погибнет. Только если кто-то не менее одинокий не решит прекратить все эти свистопляски судьбы и не спасет им обоим жизни. Исследовать туннели Лютик отправился с лютней наперевес и яйцом подмышкой.

3

Проблуждал он полдня — если верить биологическим часам — делая частые перерывы. Головная боль не отступала, а, обнаружив небольшой подземный родник, бард с ужасом осознал, что весь правый висок и щека залиты запекшейся кровью. Над бровью зияла открытая рана, протяженностью до кромки волос. На затылке также обнаружилась крупная шишка. Еще и мелкие ссадины и синяки вздумали ныть в ответ на долгие прогулки в темноте. Передвигаться на ощупь было затруднительно, одна рука плохо функционировала, а другая крепко вцепилась в яйцо, боясь его уронить. Раз взялся опекать — делай это ответственно. В один из перерывов, сидя во тьме и вслушиваясь в звенящую тишину, Лютик поразился собственной храбрости. Будь он тут с Геральтом, ни за что бы в жизни не поперся блуждать вслепую, даже если бы ведьмак его заверил, что бояться тут нечего. Ну да, с Геральтом ему действительно нечего бояться. Кроме вольной на все четыре стороны. Лютик постарался отогнать плохие мысли и покрепче обнял рукой яйцо с неизвестным существом внутри. Оно было приятно горячее и вселяло в барда странного вида уверенность. Если не для себя стараться, то хотя бы для этой штуки, которая возможно его съест, когда вылупится. Менестрель вдруг тихо рассмеялся. — Это было бы очень иронично, малыш, надеюсь, ты вегетарианец, — сказал Лютик, и почувствовал себя комфортней. В тишине сидеть было невыносимо. А тут какой-никакой, а собеседник. Ему все-таки не впервой общаться с молчаливым существом. — А как ты относишься к пению? Геральт вот вечно бухтел, но я-то знаю, что иногда ему даже не было столь противно, как он пытался показать. В любом случае, из тебя слушатель все равно лучше. Бард не стал тянуться за лютней, что лежала впритык к ногам. У него, к сожалению, нет дополнительных рук, чтобы играть. Качнет колыбель тихо Дрема-ночница, Коснется лба нежной рукой. Уставшее Солнце все ниже садится, Скрываясь за Росью-рекой*. Лютик пел тихо и медленно. Эти строки он сочинил недавно, и то, на ленивом досуге. Поэт никогда не думал, что это может превратиться во что-то стоящее, но маленькая жизнь в его руках, видимо, думала иначе. Парень почувствовал невесомый толчок и замер. Существо внутри повозилось и затихло. Еще никогда щемящая нежность не была столь сильна в душе музыканта, как сейчас. Лютик принял твердое решение спасти существо, а заодно и себя. Иначе, кто еще осмелиться позаботиться о неизвестном звере? «Только легкомысленный идиот», — сказал внутренний голос тоном Геральта, и Лютик не мог не согласиться.

4

Выбраться удалось, как ни прискорбно, к вечеру. Голодный и уставший бард, продираясь сквозь заросли шиповника, вышел прямо у подножия горы. Сумерки теряли остатки рыжего огня на горизонте и обращались в мягкую сиреневую крошку. Грязный и раненый, Лютик облегченно улыбнулся и даже нервно рассмеялся. И никакой ведьмак ему не нужен, чтобы… Яйцо зашевелилось. Лютик сглотнул и опустился на землю. Скорлупа начала трещать по швам. Бард с замиранием сердца наблюдал, как ползет по желтоватому корпусу скупая трещинка. Будто он его не этим утром нашел, а всю жизнь только и делал, что ждал, пока зверек покажется миру. Верхушка разом лопнула. Показался влажный клювик. Лютик выдохнул и аккуратно убрал поломанную скорлупу. Помогать существу нельзя, он должен сам выбраться. Это естественная борьба за существование. Если ты даже скорлупу сломать не можешь, то в наружном мире тебе точно делать нечего. Звереныш тем временем продолжал активно продалбливать себе путь к свободе, и вскоре вместо целого яйца у Лютика на руках оказалась лишь половина. И небольшое котообразное существо. У него была птичья голова и маленькие слипшиеся крылышки на спинке. Зверек дрожал и время от времени попискивал, глядя в упор на барда. Менестрель отвечал ему таким же внимательным взглядом. — Твою мать. Ты грифон, — прошептал Лютик, не пугаясь и не выкидывая новорожденного прочь. Детеныш потянулся к барду, требуя внимания. Парень буквально задохнулся от новых непонятных — но душевно-приятных — чувств. — Ну, вот я и мама… Поэт снял с себя куртку и осторожно завернул в нее малыша. Грифон пищал, устраиваясь поудобней. Лютик смотрел на него с долей умиления и замешательства. Ну и… что дальше?