Формула счастья

1

Лютик стал чересчур нервным и тревожным. На каждый случайный выпад Кузнечика он реагировал острым взглядом, боясь, что грифон тотчас сорвется в воздух и испарится среди облаков. А зверь, явственно ощущая напряжение «родителя», беспокоился сам, не понимая, с чем связаны негативные эмоции его человека. Кузнечик урчал и подлизывался к барду, но в ответ получал лишь вымученную улыбку и долгие поглаживания по голове. Проницательный грифон быстро сообразил, в чем причина перемен в Лютике. Эта причина всегда была одна, и называлась она Геральт. Устраивая Плотву в конюшнях, ведьмак заметил, как Кузнечик на него косится. Конюх, при виде мифического животного трусливо сбежал, и бард, устало вздыхая, отправился успокаивать юного паренька, а также уверять, что зверь не использует его в качестве перекуса перед ужином. Охотник и хищник остались в каком-то смысле наедине. — Ну что? — не выдержал мутант, немного резко выпуская из рук повод. Кобыла дернула головой и тихо фыркнула. Кузнечик пересел поближе к мужчине и все так же безмолвно буравил того взглядом. Геральт порою жалел, что это приставучее животное не способно выражаться по-человечески. Хотя это был бы явный перебор, наличие ручного грифона уже противоречит действительности. — Мне казалось, у нас нет разногласий больше, — говорит ведьмак, скрещивая руки на груди. Зверь урчит и указывает клювом на возвращающегося с конюхом подмышкой менестреля. Лютик продолжает подталкивать парнишку вперед, ободряюще улыбаясь и не замолкая ни на секунду. Белый Волк вдруг понимает, чего хочет грифон, и слова застревают где-то посередке горла. Кузнечик просто волнуется и пытается узнать, отчего поэт уже несколько дней ходит, как осенняя тучка, но если Геральт скажет, это только еще больше запутает зверя. К тому же, подобные разговоры должны происходить между «ребенком» и «родителем», ведьмак здесь точно третий лишний. Сказать, что все нормально? Но это не так и грифон это знает. И какой же приемлемый нейтральный вариант подойдет? Геральт метался от одного к другому, пока, наконец, не произнес: — Поговори с Лютиком сам. Кузнечик, обескураженный, остался с лошадьми один. Люди и ведьмаки — не так уж сильно различаются между собой.

2

Кузнечик не получил никакого разумного объяснения от своего «родителя». Лютик сжимал губы в линию и, уже находясь на грани того, чтобы что-то сказать, резко захлопывал рот и разворачивался, деревянным шагом уходя прочь. Грифон подлизывался, приносил барду желтые гвоздики, спрашивая тем самым, не обиделся ли поэт на что-нибудь, и почему он избегает его. Лютик каждый чертов раз сдерживался, чтобы не расплакаться. Менестрель не был готов поделиться своими мыслями, хоть раньше он при любом случае изливал своему подопечному душу. Как ему преподнести предостережения ведьмака о скорой — время идет, Лютик, он взрослый грифон и ему нужна своя свобода — разлуке? С другой стороны, Кузнечик ведь может и не согласится уходить. А может зверь задумается над этим. Дьявол. Путники остановились на мягкой опушке, где открывался прекрасный обзор на все стороны леса. Никакого элемента неожиданности, правда, Геральт сам подтвердил — после беглой вылазки — что монстров здесь нет и бояться нечего. «Вообще-то, есть чего», — кисло думает Лютик, глядя, как грифон чистит крылья. Существо старательно счищает веточки и кусочки налипшей грязи, расправляя запутавшиеся перышки. — Эй, малыш, — как можно нежнее начал Лютик, — не хочешь проветриться? Геральт скосил на барда недоверчивый взгляд, после чего хмыкнул. — Не свались, — бросает ведьмак, снимая с Плотвы седло. Бард улыбается и кивает. Кузнечик, счастливый и возбудившийся, запрыгал на месте, широко расправив крылья. Львиный хвост затанцевал в воздухе. Лютик ловко запрыгнул на спину к зверю, ухватив того за шею. Они стремительно взмыли вверх, прорывая воздушный купол и разгоняя туман облаков. Сколько бы раз они не поднимались ввысь, сколько бы раз маленькая птичка свободы и радости не билась крылышками в груди — каждый новый полет ощущался как первый. Оставленный мир напоминал искусную картину, захватывающую дух в своей разнообразности и нечеткости. Все такое миниатюрное и будто искусственное, живущее своей жизнью, обширной и загадочной. Только находясь на самом пике можно осознать, что никаких рамок и ограничений нет. Столько возможностей, планов, стремлений и желаний. На земле не видно, куда тебя приведет дорога, а здесь, можно не только увидеть, но и проследить, какие чудеса и невзгоды ожидают тебя в пути. Поэтому людям не дано летать. Заглядывая вперед, зная результат, ты не станешь даже пробовать сделать шаг по выбранной тропе. Ты так и не узнаешь, что мог потерять, чтобы затем приобрести. Ты не станешь двигаться вообще, оставаясь где-то в сумрачной зоне, гадая, зачем тогда оно все было? Нам нельзя видеть дорогу. Только догадываться, что там, за поворотом. Возможно разочарование и скорбь. Возможно гармония и удовлетворение. Иначе в жизни действительно нет, не то, что смысла, а даже озорной таинственности. Поэтому, находясь в десятке километров над землей, нужно смотреть вверх. В темнеющие границы небосвода и капли серебряных звезд. Надо мечтать, а не сожалеть. Лютик прикрыл слезящиеся глаза и ярко улыбнулся. Зверь под ним был теплым и сильным. Нужным. Но… Но люди рождены бегать, а грифоны царствовать в небе. — Возьмем небольшой перерыв, пока мои легкие не лопнули? — крикнул бард, похлопав Кузнечика по шее. Зверь, не обернувшись, шумно выдохнул и начал потихоньку снижаться. Выбор пал на плоский выступ крупной горы, до сих пор укрытой рассыпчатой шапкой снега. Вид острых и безэмоциональных валунов нагонял на барда тоску, но жалеть себя некогда. — Кузнечик…я тут…нам нужно серьезно поговорить, — все же выдавил из себя Лютик, с трудом и глухим волнением. Грифон навострил уши и, встряхнувшись, сел перед «родителем». Поэт вдохнул свежего горного воздуха, но легче ему не стало. — Для начала, я хотел попросить прощения за свое…за свою угрюмость. Если так подумать, то Геральт действительно в каком-то смысле заразен, — усмехнулся бард, — он…он сказал мне кое-что, из-за чего душа моя больше не может успокоиться. Кузнечик опасливо прищурил взгляд и сгреб когтями пыль. — Нет-нет! Это…ах, черт, речь не обо мне, а о тебе. Грифон выпрямился и коротко мурлыкнул. — Понимаешь… — Лютик сильно растерялся, находя нынешнюю ситуацию странной и несколько абсурдной, — ты стал взрослым. Сильным, мудрым и потрясающим, ты, вероятно, самое лучшее, что я сделал в своей жизни. Ты — моя семья, мое сердце. И навсегда останешься частью меня. Кузнечик замурчал сильнее, желая приблизиться, но Лютик тактично отстранил его, прося продолжить внимательно слушать. — Настанет время, я, конечно, мечтаю, чтобы этого не произошло, но это не так…в общем, настанет время и ты захочешь уйти. Не потому, что так надо или случится что-то плохое, а потому, что ты захочешь этого. Ты захочешь изучить мир по-своему, чтобы никто не говорил тебе понимать все как-то по-особенному. Ты захочешь свободы. Захочешь стать кем-то в этой жизни. Чтобы никто из-за спины не раздавал указов и легких подначиваний, где трава зеленее, а живность вкуснее. Ты захочешь узнать это сам. Попробовать мир на…клюв. Понять, чего он стоит. Понять, чего стоишь ты, — Лютик понял, что слова эти предназначались Кузнечику лишь отчасти. Вернее, они все сплошь были пропитаны желаниями барда. Это случилось с Лютиком однажды. Он покинул родовое гнездо, вопреки слезам матери, вопреки изводящегося муками совести отца, вопреки этикету и ожиданиям благородных родственников. Пришло время, и Лютик ушел. Потому что захотел попробовать мир на зуб. Потерянное наследство здесь играло второстепенную роль. Все резонно. Сначала он — теперь грифон. Потому что таков их путь. — Мир опасен, непредсказуем и в каком-то смысле потерян, но он также великолепен, полон чудес и ужасно романтичен. Кузнечик молча глядел на «родителя», впав в ступор. — А еще, бывает, здесь вкусно кормят, — фыркает Лютик, вытирая одинокую слезинку. Грифон подкрадывается ближе, трется твердым клювом о щеку менестреля и утробно клокочет. Бард крепко обнимает своего подопечного и впервые за неделю спокойно выдыхает. Ну, что же, он сказал, а что делать дальше — решать уже не ему. Солнце сонно склонилось к горизонту. Закатные лучи отдавались во взгляде теплой медью, в крайний раз оглаживая кожу на лице и руках. Лютик чувствовал легкость, если не эйфорию. Он не готов к тому, что грифон однажды покинет его, но теперь он смирился с этим. — Ладно, котенок, пора нам возвращаться, пока Геральт себя не изгрыз в одиночестве… Но Кузнечик не слушал барда. Внимание грифона привлек отдаленно знакомый шум. Рычание, вперемешку с хлопаньем массивным крыльев. И шелестящий свист воздуха. Кузнечик принюхался и замотал головой, инстинктивно закрыв собой поэта. — В чем дело? — забеспокоился Лютик, нервно посмотрев по сторонам. Пальцы непроизвольно вцепились в жесткую шерсть на спине зверя. Благодаря чему бард понял, что его подопечный очень низко рычит, вибрируя всем телом. Кузнечик начал оттеснять Лютика к каменистой стене, под защиту холодных и крепких валунов. Теперь рокочущее эхо донеслось и до менестреля. Лютик задрал голову к небу и глаза его расширились от ужаса. К ним приближался громадный — раза в два больше, чем Кузнечик! — бурый грифон. Существо с грохотом и орлиным криком приземлилось на выступ, без труда разрывая когтями камни. Зверь угрожающе ощетинился, напрягая мускулы на лапах. Лютику пришла такая простая мысль на ум, что, возможно, они вступили на чужую территорию, и неподалеку может находиться гнездо бурого существа. А может он пролетал мимо и разглядел в барде закуску. Кузнечик до этого момента не встречал подобных себе, поэтому Лютик ожидал любопытства, того, что его милый котенок захочет подружиться с бурым грифоном, но он никак не ожидал увидеть яростного оскала и полной боевой готовности. Решив не испытывать судьбу, Лютик как мог, унял дрожь в ногах и заплетающимся языком просил Кузнечика унести их отсюда куда подальше. Но грифон его будто не слышал. Молодой, еще ни разу не вступавший в настоящую схватку с другим мифическим существом грифон прижал уши к голове и встал на защиту барда против матерого и опытного зверя. Не совсем осознавая, чего он хочет этим добиться, менестрель выступил вперед и поднял руки, показав бурому грифону раскрытые и пустые ладони. — Мы не хотим драться, — медленно произнес бард, — и мы сейчас же уйдем, чтобы тебя не беспокоить. Бурый грифон повел ушами и клокочуще выдохнул. Человек перед ним больше не испытывал прежнего дурманящего нюх страха. Напротив, выглядел уверенно, и смотрел, не отводя взгляда, точно в глаза. Зверь немного успокоился. Наверное, у них бы вышло уйти по-тихому, если бы Кузнечик, взбудораженный и взведенный до самого последнего перышка на голове, не сделал резкий поворот в сторону барда. Бурый грифон интерпретировал этот выпад как угрозу и живо рванулся в сторону человека. Лютик успел отскочить в сторону, но костлявые и украшенные трещинками когти все равно достали до левого бедра. Штаны испорчены, ногу резануло болью, но все это заглушилось под впечатлением от схватки двух величественных существ. Лютик отполз подальше, не обращая внимания на кровоточащее бедро, наблюдая, как Кузнечик, не свойственным грифонам маневрам, отгоняет бурого зверя к краю скалистого выступа. Подопечный барда меньше, и в этом его преимущество. Ловко перескакивая из одной стороны в другую, Кузнечик успевал уворачиваться от ударов острого зазубренного клюва и попутно вырывал перья с груди обидчика. Бурый грифон взревел и наотмашь полоснул Кузнечика по плечу. Звери кружили вокруг друг друга, изредка предпринимая попытки напасть. Внезапно, став так, чтобы оказаться спиной к горе и барду, Кузнечик сделал сильный рывок вперед и столкнул бурого грифона с выступа. Существо завыло и, неуклюже мельтеша крыльями, полетело вниз. «Ненадолго», — подумал Лютик, едва морщась от пульсирующей боли в ноге. Кузнечик, не теряя времени, поспешил к барду и помог тому забраться себе на спину. Скрыться в лесной чаще они успели прежде, чем бурый зверь взобрался обратно на выступ.

3

Геральт почувствовал соленый металл прежде, чем Кузнечик и Лютик показались из чащи. Бард сидел на спине зверя, взъерошенный и какой-то бледный. Грифон трусил уверенным шагом в сторону ожидавшего ведьмака. — Что случилось? — спросил Геральт, помогая поэту слезть с животного. Кузнечик вяло тряхнул головой и отошел к теплому пламени костра, сразу укладываясь на землю и принимаясь зализывать поврежденное плечо. — То же, что и всегда, — усмехнулся Лютик, больше со злой иронией, чем с весельем. «Вляпались в неприятности», «были беспечны», «и в ворохе цветов умудрились найти кучку дерьма» — этих слов ждал менестрель от друга. Ведьмак поглядел на своих потрепанных спутников и сокрушенно покачал головой. — Вы друг друга стоите. Бард развел руки в стороны, продолжая натянуто улыбаться. Что ж, не так обидно, как все вероятное. Как все, что беловолосый мог сказать еще год назад. — Дай мне посмотреть, — потребовал охотник, присаживаясь перед Лютиком. Тот не стал упираться и показал разодранные на бедре штаны. Но на узкие рваные полосы на ноге бард смотреть не стал, велик был риск, что его стошнит на геральтовы сапоги. — Вы подрались, что ли? — Ну, Кузнечик — да, — уклончиво пробормотал менестрель, чуть сморщившись от легких изучающих раны прикосновений. Геральт бросил недовольный взгляд исподлобья. — Мы наткнулись на еще одного грифона, который был не в восторге ни от меня, ни тем более от Кузнечика. Ведьмак шумно втянул носом воздух, сдерживая себя, чтобы не наорать на обоих спутников. — В этой местности их даже водиться не должно, почему вам-то так повезло встретиться с ним? — Геральт начал всерьез задумываться, не наложено ли на Лютика проклятие какое-то, притягивающее к нему чернь и беды. Опасность. В барде определенно есть что-то, что манит не хуже свежего хлеба в голодный день. Проклятие и благословление это просто разные слова, обозначающие по сути одно и то же. На одного хорошего грифона в жизни барда пришелся один плохой. На каждую неприятность поэт пишет песню и находит основу для будущих головокружительных рассказов, что люди будут у него изо рта выхватывать. Интересно, под какое обозначение попадает Геральт. — Просто мы неотразимые красавцы, — фыркает менестрель, поглядывая на катающегося в жухлой листве грифона. — Куда же без этого, — вздыхает ведьмак, поливая раны поэта спиртом. — Ах ты ж су…! — почти удивленно вскрикивает Лютик, зарывшись пальцами в землю. — Дал бы хоть пригубить немного перед этим… Геральт хмыкает и протягивает облегченный бурдюк. — Как всегда своевременно, — шипит бард, принимая сосуд и отпивая немного. Кузнечик, вдоволь извалявшись в грязной и пыльной траве, с прилипшими кое-где молодыми листочками, нагнанными ветром, громко чихнул, пощелкав клювом. Зверь обратил взор к небу, в ту сторону, где находилась небольшая цепь гор. С минуту глядя в сереющий небосвод, грифон перевел взгляд на людей. Лютик наблюдал за ним. Кузнечик прижал уши к голове и молча улегся, прожигая «родителя» облепиховыми глазами. Лютик последовал примеру своего подопечного, но вместо сна он выбрал тишину в совокупи с водкой из бурдюка.

4

Три рваные полосы медленно превращались в белесые шершавые шрамы, о которых бард уже сложил балладу. И если когда-нибудь народ потребует доказательств, он не постесняется стянуть с себя штаны перед публикой. Другое дело, что за такие мысли Геральт не поскупился на силы, отвешивая ему крепкий подзатыльник и угрожающе рыкнув: «Только попробуй, балагур». Лютик лишь задорно смеялся. Смеялся, гоняя для Кузнечика бабочек по полю, смеялся, в открытую приставая к ведьмаку на людях, заставляя того шикать и вроде бы даже стушевываться, смеялся, бодро шагая вперед, наперебой с самим собой рассказывая забавные истории из жизни. Бард много смеялся, сияющая улыбка не сползала с лица менестреля, казалось, даже во время сна. Бирюзовые глаза искрились, глядя на мир. Только очарование смеха — никаких слез от предстоящей разлуки. Лютик слишком хорошо знает своего подопечного, чтобы сразу понять, что грифон намеревается притворить слова барда в жизнь. Кузнечик увидел другого грифона и в нем проснулся пылкий интерес. А сколько их еще? А как они живут? А как устроен их особый быт? А как бы я вписался в ту жизнь? Кузнечик нервничал, ему было страшно отходить от менестреля, новая ступень самостоятельности его влекла также сильно, как ужасала. И Лютик это прекрасно видел, и потому старался всячески его подбодрить. Геральт смотрел на это со стороны, но не вмешивался. Только прятал кроткую усмешку, наблюдая, как бард валит грифона на землю и щекочет. Насыщает воспоминаниями. Если таковые у существ есть. Раньше ведьмак бы с кислой миной заявил, нет, это чушь, но сейчас, после тесного взаимодействия с Кузнечиком, после всего, что зверь сделал для самого Геральта, охотник мог лишь хмыкать и загадочно бормотать: «кто знает, кто знает». А в одно раннее утро, с дыханием летней свежести, Кузнечик принес в клюве цветы. Лаванда для барда и пучок земляники с маленькими цветочками для ведьмака. «Я тебя никогда не забуду» — говорит Кузнечик Лютику, боднув головой в плечо. «Обрати внимание: твое счастье рядом» — говорит Кузнечик Геральту, игриво прищурившись. Белый Волк не сдерживает ухмылки. — Хорошо, так и быть — ты победил, — сказал Геральт, похлопав грифона по мягкой шее. Ведьмак решает отойти к Плотве, под предлогом накормить кобылу земляникой, чтобы «родитель» и его «чадо» смогли нормально попрощаться. Лютик сжимает в руках тонкостебельную лаванду, и отчаянно старается унять судорожное биение сердца. Да что-то никак не выходит. — Вот и все, да…? Береги себя, недотепа. Если что, я всегда буду ждать тебя, что бы не происходило, я… — Лютик сглатывает тугой ком в горле, на секунду замолкает, чтобы сморгнуть теплые слезы и оторвать от колоска подаренного цветка один из многочисленных фиолетовых завитков, и надежно пристраивает его у левого уха, между перьев. — Я всегда буду тебя помнить, — голос дрожит, и Лютик отстраняется, старается улыбнуться сквозь туман перед глазами. — Только не делай из меня деда раньше времени, ладно? Я еще не готов к этому. Кузнечик будто бы фыркнул и порывисто прижался к барду. — Прощай. Грифон отходит и урчит. Расправляет крылья, и, в последний раз взглянув на ведьмака и барда, отрывается от земли. Задерживается ненадолго в воздухе, громко клокоча, и взмывает вверх, скрываясь за плотным покрывалом облаков. Лютик прикрывает глаза, не давая себе совсем развалиться на части, да только вот молчаливые объятия Геральта, которые вроде как должны быть успокаивающими, этому вовсе не способствуют. Бард затихает через какое-то время, глаза покраснели, нос заложило, но, странное дело, вместе с образовавшейся пустотой Лютик ощущает и фантомное счастье. Он сделал то, что пообещал когда-то давно — спас существо в огромном яйце и подарил ему шанс прожить свою жизнь. — Что же, ты да я, Геральт, как в старые добрые времена, да? — хрипло смеется бард, отрываясь от ведьмака и нещадно потирая рукавом кафтана глаза. — Нет. Лютик замер и притворно захныкал: — Что, опять? — Нет, — мягко говорит охотник, — как в старые — не хочу. И целует. Ненастойчиво, лишь прижавшись губами к губам менестреля. Они никогда не целовались… так. Была похоть, было зудящее желание, была буря, обуздать которую не решались оба. То, что началось сейчас — совершенно иное. Не просто бессмысленный секс, а изящные чувства, которые еще только предстоит выстроить и упрочить окончательно.

Эпилог

— Геральт. — М? — Может, откроем ферму по разведению грифонов? Ведьмак по-доброму усмехается и целует Лютика в макушку. Менестрель невозможен. И Геральту это жуть как нравится. А Кузнечик… Что же, даже грифоны способны изменить мир. Например, показать своим пушистым детенышам-недотепам, что не все люди — зло. Бывают и хорошие, с чарующим голосом и крепкой любовью к диким ведьмакам.