Формула счастья

1

Зиму они пережили довольно… хорошо. Да, это определенно было весело и в то же время удручающе. Кузнечику до безумия нравился снег. Грифон купался в сугробах, как в цветах, постоянно находясь в состоянии «влажности». Барда напрягали вечно слипшиеся от снега перья и стоящие колом шерстинки. Зверь мерз, но виду не подавал, ведь грела его ребяческая активность и жажда сунуть клюв, куда не положено. Геральт в такие моменты удовлетворенно хмыкал и одним взглядом говорил спутнику: «Видишь, через ЧТО мне приходилось проходить?». Лютик подобные намеки игнорировал. Было и было — зачем припоминать? А шалости грифона в это время передавались по воздуху, наполняя обыденность искрами. И существа будто были вынуждены подчиняться этому. Неосознанно. Но обязательно с радостью. Лютик однажды не удержался и кинул в спину задумчивого ведьмака снежок. Брюнет ожидал после своей выходки если не «порки», то грозного взгляда точно. Но Геральт его удивил вновь, обернувшись медленно, предварительно набрав горсть снега, и ответив точно таким же — но больше и тяжелее — белоснежным «снарядом». Так началась безобидная «война», пожравшая полдня. И даже участвуя в столь детской забаве, ведьмак оставался сосредоточенным и внимательным, забирая у барда крохи надежд на победу. Помощь Кузнечика так же не сильно подсобила, Лютик все же оказался погруженным в сугроб, придавленный развеселившимся — естественно втайне — Геральтом. Зато испытанных эмоций хватило на недели вперед. На второй раз ведьмак не поддался искушению, ограничившись тихим шиком. Ну, с одной стороны, затевать игры в снегу, когда в разгаре охота на оборотней — не совсем разумная идея, с другой стороны — а почему бы и да? Лютик не обиделся, просто закинул мутанту за ворот пригоршню снега, и был таков. Геральт тогда сильно ежился и ругался, но отчитывать барда не стал. Лишь «случайно» сбил того с ног, отправляя лицом в хлопковую и холодную насыпь, и пошел себе дальше, игнорируя шипение позади. Грифон на подобные выпады ведьмака больше не ощеривался, напротив, начал активно помогать тому в сближении со своим «родителем», все же иногда неодобрительно фыркая, когда Геральт в понимании Кузнечика действовал «не так». Например, если Белый Волк, по привычке, затыкал барда — в те моменты, когда опасности не было — грифон шлепал хвостом мутанта по лицу или оттаптывал ноги. Или подталкивал обоих друг к другу, когда путники устраивались на ночлег. Кузнечик, прежде чем засесть в конюшнях, постоянно «наставлял» Геральта на разговоры, до выступления барда, а также после. Лютику, как творцу, было важно знать, что один из близких людей думает о творчестве поэта. И односложных ответов никак не достаточно, потому ведьмак — практикуясь частенько на грифоне — развивал свою коммуникабельность. Лютик наблюдал за развитием друга и внутренне ликовал. Геральт действительно пытался измениться, и главное, пытался ради барда. Это вдохновляет, не так ли? Настолько, что одно утро менестрель пробыл в мечтательно-задумчивом расположении, не отрываясь от записей, а вечером, когда собралась публика, и теплый хмель расположил к себе, Лютик воспользовался случаем и исполнил свою новую песнь, не забывая кинуть два-три красноречивых взгляда на своего отдыхающего спутника. Счастье вдруг, в тишине, постучалось в двери Неужели ты ко мне, верю и не верю! Падал снег, плыл рассвет, осень моросила Столько лет, столько лет, где тебя носило?! Вдруг как в сказке скрипнула дверь Всё мне ясно стало теперь Столько лет я спорил с судьбой Ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря Знаю это было не зря Всё на свете было не зря Не напрасно было! Ты пришло, ты сбылось, и не жди ответа Без тебя, как жилось мне на свете этом?! Тот кто ждет — всё снесёт как бы жизнь не била Лишь бы всё, это всё не напрасно было! Вдруг как в сказке скрипнула дверь Всё мне ясно стало теперь Столько лет я спорил с судьбой Ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря Знаю это было не зря Всё на свете было не зря Не напрасно было! Вдруг как в сказке скрипнула дверь Все мне ясно стало теперь Столько лет я спорил с судьбой Не напрасно было!* Понял Геральт скрытый посыл или нет, совершенно не важно. Важно то, что ведьмак ему ободряюще улыбался, когда бард окончил выступление. Скромно, будто скрываясь от посторонних, но все же.

2

За зиму Кузнечик успел измениться. Грифон подрос, окреп окончательно, превращаясь в сильного и могучего хищника. Шерсть и перья потемнели, стали жестче, глаза, с плавающими золотинками, сузились, становясь холодными огоньками. Теперь Кузнечик вел себя более сдержано и спокойно, зверь выучился анализировать ситуацию безмолвно, внимательно следя за обстановкой вокруг. Но что осталось неизменным, так это любовь грифона к кузнечикам. С таянием снега и приходом хладной теплоты, поля и леса скинули с себя оцепенение и встрепенулись, а вместе с ними пробудились и мелкие насекомые, без которых Кузнечик порою сильно тосковал, наваливаясь на Лютика всем телом и жалобно поскуливая. Бард пыхтел и напрягался, чуть ли не падая на колени, но стоически держался и поглаживал животное по клюву, приговаривая, что ждать осталось недолго. И вот, это произошло. Оставаясь на ночевку в лесной деревушке, где воздух пропах жареным мясом и дымом костров, грифон вдруг встрепенулся и с размаху прыгнул Геральту за спину, сбивая того крылом. Ведьмак чертыхнулся и свалился с бревна, проливая себе на камзол остатки домашнего самогона, которым жители охотно делились, благодаря охотника за поимку кикиморы. Лютик поперхнулся похлебкой и несдержанно заржал, отчаянно силясь скрыть смех за ладонью. Другие, более благоразумные люди, лишь тихо фыркнули в кулаки и «съели» улыбку. Геральт, злой как черт, приподнялся на локтях и посмотрел на грифона, копошащегося в колючей траве. — Вот же зараза, — протянул ведьмак, когда Кузнечик вынырнул из зарослей и, весело болтая хвостом, вытянул в клюве парочку крупных зеленых насекомых. Вины зверь не чувствовал. Только из-за Лютика рассерженный и хмурый ведьмак не посшибал животному лапы. Бард, не прекратив икать от смеха, стиснул Геральта в объятиях со спины, проявляя похвальную силу, и не дал мутанту приблизиться к играющему и беззаботному грифону. — Ну же, Геральт, остынь! Он ведь не специально это сделал, — весело щебетал Лютик, уворачиваясь от случайных ударов по голове локтями мужчины. — Да плевать я хотел..! — рычал ведьмак, тщетно стараясь вырваться. Лютик, не сказать, чтобы мускулистый воин или закаленный боец, но, когда дело касалось его подопечного, барду по силам было и ведьмака «на скаку» остановить. В остальное же время проку от него было как от ежа при поимке мыльных пузырей. И, по прошествии нескольких дней, Геральт продолжал… обижаться. Ведьмак игнорировал грифона и демонстративно отворачивался от него. Кузнечик, с непониманием наблюдая, как мутант уводит Плотву в поле, огибая мифического зверя, оглянулся на барда, вопросительно склонив голову набок. — Раньше я бы посоветовал просто извиниться, но… пусть немного обдумает это чувство, — хмыкнул Лютик, поправляя белоснежный воротник. Кузнечик курлыкнул и бросился в степь, вынюхивать своих тезок. А менестрель, чтобы не упустить шанс лично наблюдать, как Геральта осеняет, поспешил нагнать вяло передвигающего ноги мужчину, отпустившего кобылу пастись. Ведьмак, как обычно, серьезный, все же выглядел немного иначе. Белоснежные брови задумчиво опустились к переносице. Веки полуопущены. Кадык дергается в нервной попытке сглотнуть слюну. Лютик уже и не надеялся когда-нибудь это увидеть на лице своего спутника. — Теперь понял? — сказал поэт, скрестив руки на груди и следя за огромным грифоном, скачущим в молодых колосьях, как лягушонок. — … Да, — ответил Геральт, вздыхая и возвращая себе самообладание. Лютик солнечно улыбался, прищурив глаза. Пусть и на таком, казалось бы, мелком «происшествии», но ведьмак хоть приблизительно смог понять чувства своего друга, которого послал на все четыре стороны. Всю палитру эмоций Лютику все равно не донести до мутанта, но хватит и этой незначительной крохи, которую Геральт бездумно впустил в свое сердце, повинуясь человеческим прихотям. Пускай так, пускай по-детски, пускай смешно — для кого-то, кто плох в эмпатии, это все равно серьезно. Кузнечик, гарцующим шагом притопав к людям, торжественно вручил Геральту в руки тонкий и небольшой подсолнух, что для этого времени года довольно странно. Помимо редких подснежников еще ничего не должно расти, но грифон умудрился откопать где-то миловидный и едва распустившийся подсолнух. Вот же. Грифон, отдав подарок, хлопнул крыльями и отправился играть с Плотвой, что еще ни разу не повелась на подначки зверя и не вступила в бессмысленную беготню по полю. Ведьмак с недоумением осматривал цветок, пока его не отвлек жемчужный смех спутника. — Почему ты смеешься? — Кузнечик считает тебя солнышком и чудом, — сказал Лютик, вытирая крупицы слезинок с глаз. — Это глупо? — немного расстроено протянул ведьмак, считая, что смех друга — это подтрунивание. — Это прелестно! — воскликнул бард, — я смеюсь, потому что этот балбес пытается флиртовать с тобой. — Что? — такого заявления Геральт точно не ожидал. В смысле, флиртовать? Как ведьмаки вообще должны реагировать на что-то подобное? Лютик со своим зверьем его в могилу сведут, это точно. — Да не в том смысле, — хихикнул бард, понимая, что скоро его просто разорвет от положительных эмоций, пережитых за все это время, — так Кузнечик признает тебя частью семьи и старается понравится. Просто… Тебе мало какой цветок подойдет. — Каким образом зверь понимает язык цветов? — спросил Геральт, опуская подсолнух. Нужно придумать, куда его закрепить, чтобы не потерять. — Понятия не имею, он будто бы всегда его знал, — усмехнулся Лютик, снимая с плеча чехол с лютней. Нырнув рукой в потайной кармашек, бард достал сплюснутую и сухую маргаритку. — Он принес мне ее, как только стал уверенно держаться в воздухе. Я сначала удивился, каким образом он умудрился найти маргаритку в глухой чаще леса, но потом, в одном из встречных городов, местная травница обучила меня понимать, что значат такие вот подарки. — Я счастлив, когда счастлив ты, — произнес Геральт прежде, чем успел хорошо обдумать идею озвучивать значение маргаритки вслух. Лютик покрылся едва заметными розоватыми пятнами и сконфуженно улыбнулся. — Да, это то… В общем, поздравляю с крещением, Геральт, — бард неловко хлопнул мутанта по плечу и поспешил ретироваться, пряча сушеную маргаритку обратно в чехол. Ведьмак, оставшись наедине с подсолнухом, небом и колосьями, долго втягивал носом льняной и морозный ветерок, что уже завтра превратится в теплого и травяного предвестника настоящей весны.

3

Когда Геральт в первый раз озвучил свою мысль, Лютик весь съежился и буквально взглянул на друга как затравленный дикий кот. — Глупость, зачем ему это? — отнекивался бард, продолжая розжиг костра. — Потому что он взрослый грифон, Лютик, и он не может ходить за тобой до конца своих дней. — Почему не может? Да и как ты себе это представляешь? Он ведь понятия не имеет, как выживать в одиночку. — Инстинкты помогут. Бард сжал губы в тонкую линию и разглядел сквозь всполох рыжих искр профиль сосредоточенного ведьмака. Обернулся на дремлющего позади себя Кузнечика. Да нет же, что за идиотизм. Зачем Кузнечику уходить? Ему ведь хорошо рядом с бардом, он отлично питается и вдоволь удовлетворяет свою игривую сущность. Не болеет и не тоскует. Чушь это. — Если не сейчас, то очень скоро, Лютик, — устало говорит мутант, будто бы чувствуя свою причастность к неизбежному расставанию «родителя» и «ребенка». — Я просто хочу быть уверен, что ты не думал, что он проведет с тобой всю свою жизнь. Ему нужно… — Ты не знаешь, что ему нужно! — шикнул бард, вскакивая. Весь этот разговор о том, что Кузнечик захочет уйти неизвестно куда и зачем, его напряг и рассердил. — Я его вырастил, я его семья, с чего ему вдруг уходить?! Геральт понимал, что бардом движет привязанность и любовь к подопечному, и так же он понимал, что менестрелю доставляет нестерпимую боль мысль, что дети вырастают и покидают семейное гнездо, чтобы создать свое собственное. Сейчас Кузнечик не проявляет интереса к иной жизни, но он ведь уже взрослая и созревшая особь, скоро проснутся гормоны и древние инстинкты к размножению, а без себе подобных грифон просто зачахнет и погибнет от тоски. У зверей, к сожалению, все иначе, нежели у людей. Лютик, не желая продолжать бессмысленный — как ему казалось — разговор, вернулся к костру и бурдюку, до отказа заполненному вином. Но мысль, посеянная ведьмаком в восприимчивом и впечатлительном мозгу барда, продолжала развиваться, набирая новые обороты. Может быть, охотник прав. Кузнечику нужна свобода. Грифон должен прожить свою жизнь, впитывая в себя опыт выживания. Лютик для того его и спас, чтобы подарить шанс на… Но почему так скоро? Прошло немногим больше года, разве Кузнечик стал достаточно взрослым, чтобы сказать: «Прощай»? Он ведь все еще маленький котенок, усердно старающийся поймать муху на окне и крепко цепляющийся за жакет барда, когда их в дороге застигла гроза. Большой балбес, что по-прежнему ловит кузнечиков в траве и дарит своим людям цветы, чтобы выразить признательность и нежность. Все тот же несмышленыш, шаловливо стягивающий с Геральта сапоги и согревающий своим теплом Лютика по ночам. Тот же птенец, подпевающий балладам и ласкающийся к чужим добродетельным рукам. Маленький бес, ворующий курей с ферм и рыкающий на незнакомцев с клинками и ядовитыми смешками. Растяпа, играющая в фонтане на площади и учившая Геральта хорошим манерам. Ребенок, который жался дрожащим комочком к Лютику после вылупления, неизменно засыпая у него на груди, тихо урча. Зачем ему покидать барда? Лютик не осознал, что горячие слезы льются градом из глаз, а судорожно сжатый кулак зажат во рту, чтобы не издать ни звука, пока ведьмак не погладил его по спине и не присел рядом, обеспокоенно глядя в лицо захмелевшего менестреля. — Я… не хочу… чтобы он… — Лютик захлебнулся словами и спазмом в горле, резко прикладываясь к наполовину опустевшему бурдюку. Геральт успел сотню раз дать себе мысленную пощечину, за то, что начал этот разговор, но это было необходимо. Лютику необходимо смириться с мыслью, что Кузнечик уйдет. Пусть это случится раньше, чем… Бард всхлипывал, ненавидя себя за чрезмерную эмоциональность, а Геральт вдруг понял, что Лютик никогда не сможет смириться с тем, что его «ребенок» покинет его.