Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Красный войлок пустыни безудержно горел, отделяя землю от неба, сушу от моря... Застаревший, прожжённый воздух здешних мест бурлил в крови каждого, кто хоть раз с ним соприкоснулся. Один взмах, один солнечный всплеск - и сумятица внутри тает, как бараний жир. Вся привнесённая муть, взвесь, блажь - всё организуется в непоколебимый фундамент, будто вопиющий о своей реальности, о своей покорённости, ощутимости. Белесая зыбь солончака, нацеженная напёрстком хромая вода, песчаная гладь и колебания, вздрагивания умиротворённой тьмы...       Пряное небо обрело новый восход. Лучистые дебри озаряли расплывчатость бездорожной пыли, раздаваясь в темноте сгустком одомашненной энергии. Мир, переделанный под хоспис для обречённых на бессмертие, мир-метафора... и всё вокруг - такое мелочное, такое сумбурное, такое ненастоящее!.. Ничего нового уже не появится. Мы беспрестанно пародируем самих себя, возводя в своего рода культ идею наших слабостей и неумений, как бы говоря: - Смотрите, как я не могу! Не правда ли, в этом что-то есть?        И осцилляция длиной в слитное "никогда".        И окружаем себя границами в робкой потаённой надежде куда-то от них оттолкнуться.        И витязь на перепутье - слепой, померкший.        И прелый запах разрушенных иллюзий.        Любуемся новым восходом, искоса глядя на одиозный шар, всплывающий над нашим тесным, незавершённым миром, и даём ему имена, имена... Мир - клеймо, штампуемое с особым наслаждением.        А мы открестимся от мира под гнётом подготовки документации нового. Мы откажемся от жизни и смерти, встав на перепутье перипетий и пертурбаций, ничего, впрочем, не меняющих. Мы откажемся от самих себя, от своего авторства, от трупа своего авторства, от глобализации, мутуализма, индивидуализма, нигилизма - мы не приемлем информацию, которая уже есть. И в конце увидим пустоту. Мы не сможем придумать гипероним. Мы - порабощённые зрители.        И никуда мы не оттолкнёмся!        Когда мы перестанем надстраивать этажи над дряхлым экзистенциальным фундаментом и начнём заякоривать новые горизонты?        Я просто хочу остаться! Остаться в чём-то и чем-то, хотя бы набором ярлыков, нелепых и произвольных идиом... Пусть, меняя пароли и тасуя карты, мой мир разрушат и исказят, но - оставят. Пусть, памятуя о нём, хоть кто-то, хоть самым сдавленным возгласом, преисполненным отчаяния, но заикнётся, дескать, он не пресен, не пуст, не гол.        Проблема одна: у меня нет своего мира. Я сижу на рыхлом косогоре и созерцаю всё, что придумали без меня. Как красиво и как, всё-таки, неестественно!        Вот - взвизг, скрип, стук колёс... Минута, тягучая, как битум: мимо меня проносится бесконечный поезд. Рельсы под ним гнутся, стареют. Из окна отрешённо и как бы вразнобой глядят пассажиры, как бы соревнуясь, у кого самый потерянный взгляд, как бы запутавшись, как бы... Победительницу этого конкурса зовут Пелагея, что значит - "морская". Она даже не видит своей тени в знойных, бесперспективных барханах. Для неё не выдавливается кипяток из титана, её билет кажется контролёру оксюмороном.        Встречающие толпятся на перроне полустанка, среди них есть и я: я встречаю рассвет. Он куда тривиальнее ожиданий; заря унимается, и мне больше не хочется придумывать метафоры и эпитеты - всё описано, узаконено, перебито.        Отчаянный пар струится по млеющей от перегрузки земле. Время останавливается, и плющ увивает уже бесполезные стрелки на вокзальных часах. Хочется смотреть на молочайные поля, пока горизонты не сольются со слезами. Создайте ситуацию, которая поможет мне понять, кто я есть!..        Я хочу быть информационным репликатором.        Я хочу ничего не знать о квантах!        Я хочу заслонять перезревший свет и - понимать.        Зернистые мысли набухают в общечеловеческом суррогатном сознании, как флаг и герб подобострастного стремления к объективности, как неизменные атрибуты столь омерзительного понятия, как истина. Пустые, выжженные мысли! На кого вас теперь оставить?        Лавры победительницы разоружили Пелагею: её силуэт тончал и терялся в песках. Поразительна эфемерность нашего могущества: прежде восседающие на амфитеатрах гротескного Колизея, уже сегодня мы шагаем по их подвалам, замирая от страхе при каждом неровном, тюремном блике.        Нам позволили закончиться, согласиться на ничью, поблекнуть. Ветер выльется на нашу землю, пустодеянную и маломощную, поглотит манерное спокойствие, заставит упиваться комфортом. Мы войдём в одну реку дважды, позволим двум камням упасть в одну лунку - но уже не выйдем, не подберём. Нам нет цены в дебрях. На том берегу реки замаячит в полусумраке лодка Харона, из лунки полыхнёт подземным пламенем. Каждый соприкоснётся с предельно общим - и раздробится, увянет.       В слезе отразится благополучие, стабильность иссушит влагу горести, прогресс низринет стабильность с пьедестала и наводнит мир потреблением абстрактно-вакуумной новизны. Громоздок белый свет, беспричинен, случаен и вроде как тягостен - я немею и вижу, как зреет ртуть, как всё наливается свинцом.       И только гомон, только бессонная, бескараванная ночь.