Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Засаленная, замусоренная рябью чёрствость позапрошлогоднего глянца, изнурённые сединой шипы нажористых кактусов, октябрьский пепел и сизая неуверенность неба сделали своё дело: всяк растворялся в зге, сгустившейся над ничьими, понапрасну возникшими землями.       Ночь погасла в дожде. Осень в канонах силлабического стихосложения диктует мне угасание. Я - цвиттер-ион, заряженный в нейтральной среде, рвущийся от перенапряжения, колеблясь между двумя полюсами безумия. Мне эта пустошь - саван.       Двуликий Янус паучьими глазами вцепляется в прошлое - суету августовских ломтей, и в будущее - неописанное, миражное. Польский земляничный чай придаёт градус флогистоновой атмосфере вокруг. Бессюжетная жизнь проносится мимо, гремя колёсами полупустых чемоданов. Вижу - пишу - удивляюсь.       Смехотворный жанр властвует бесперебойно в нашей затхлости. Пелена не застилает рациональное зерно, но сама им становится. Цель - поиск. Определения рекуррентны. Поросли условностей.       Издержки когдатошней истошности тлеют ночами, структурируясь в желание оставаться наедине с явью. Мне не примерещится беспечно-фантастический вихрь, я со светом в одной пробирке, мы смешаны и неразлучны.       Сваренный вкрутую воздух иссохших пространств погубил Пелагею: как неразумная инферния, тащится её облик вдоль ржавых рельс, ни одного импульса не высекает она своим зависимым, подспудным перемещением. Не различит она на небе ни одного созвездия: в единую светотень сольётся для неё свет далёких огней, лучистых и беспробудных, как стражники у входа в новую, занесённую суховеем жизнь.       Пелагея перестала быть человеком: она стала символом, идеей. Вслед за Мандельштамом воскликну я: "Боже! Дай мне сил отличить себя от неё!". Все же скитались по этим неверным охряным тропинкам, все безнадёжно рисовали круги на песке.       Перегорать тоже можно вычурно, уж поверьте мне на слово. Смерч тоже зарождается в сиром пепле. Я - латентная антагонистка в мире пристального сумасшествия. На нас смотрят все: мы - собиратели тория по обочинам дорог.       Экспонента стремится к безобразной бесконечности, надавливая на педаль нашего жизнетворного пейсмейкера, оборачиваясь отнюдь не созидательной силой, а скорее выбеленным чёртом футуристической мифологии.       Парафин догоревшей свечи не пригоден, чтобы залить свой след в истории: нужна жертва. Им всем нужна жертва сакраментальная кровь, бурлеск ярких эмоций, острые, высасывающие все соки ощущения. В этом и кроется пожалуй, изрядная и прокисшая соль нашего обветшалого мироздания: остатков угасания недостаточно, когда речь идёт о возрождении.       Техничность борьбы с ночью поражает разум. Мы вспеленали восход, выбили из него последний призрак романтизма, затерев до дыр иллюзию восхищения. Мы давимся лучами солнца. От зари до зари мы ненавидим дискретность.       Завсегда мироточащий всё той же бесовщиной в фонтанирующем безумии от бездарной траты своих накоплений, осёкся старый идол косноязычия и какого-то навязываемого греха. Что мы, по-вашему, строители ступенек?       И вот мы сидим, строчим, бегаем взад-вперёд посмотреть друг другу в глаза, едим и дышим, прикрываясь масками, слепотой, Конфуцием. Всё как наперебой, наперечёт, наперекор: сызмальства вечное "вы готовы?"... И на что я эдаким двустворчатым сосуществую с вами, приросши биссусом к той эфирной плёнке, которую общество веками формировало своими метаболитами и ласково назвало "дном"? И на что воспарила бы? За чей счёт?       Воздух, преисполненный грязи, мельтешение просроченных копыт, вся эта мыльная лихорадка, преподносящаяся нам как статус... Мы, не сумевшие выжить в мути, это увидим лишь мельком. Мы не нарушим старых законов, не утвердим новые, но в непорядочности нас неминуемо упрекнут. Мы не выразим новых мыслей, но нас всё равно не признают. Сиреневый дым склубится над нашим общим окном, заслонив выброшенный на свалку воздух, лицемерие гирлянд и упадочный гогот заборов. Но нам будет жаль с ними расстаться - ведь всё порывами, контрастами, явью. Мир превратится в полотно. Здесь новые непочаты видения - предавайтесь этой свежести.       Нам не велят подвинуться, так как мы ничего не занимаем. Мы очень удобны, но на нас рано или поздно пожалуются, так как для нас в языке нет слова. Мы в плену у будущего, а прошлое ненавидим, от настоящего отрекаемся. Гвозди просыплются над Млечным путём нашим и некому их собрать...       Нужны ли нам эти мысли? Но кто мы без них? - потерянные в недрах кладограммы коллодиктионы. Ваша взяла...       Черти наискосок, механик!