Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Явь, замороченная зигзагами зги, как небывалой игрушкой-бумерангом, проклюнулась, будто почувствовавший себя обабком гвоздь, сквозь оприходованную и разбитую на клочки-компартменты землю. Я уже ставила на каждый свой шаг, играя a la martingale, удваивая ставку после всякого поражения в надежде отыграть свой юг у нового вечера. Но тот подкрался незаметно и опустошил мой банк подчистую, оставив только навеянную его дыханием муть на чьих-то погасших стёклах.       Каждое написанное мной слово переживало пубертат, и с потрясающим негативизмом готово было отрицать реальность, как будто только ради этого оно родилось. Неистовое желание дождаться лета и прозвучать, как "зима", переполняло, словно Пифагорову кружку, любой писк, который только мог бы быть записан в ауре такой бессловесности. На самом же деле их предназначение заключалось всего-навсего в том, чтобы, оградив от натиска чересчур информационно плотной действительности, превратить в уютный и беззубый мир мину замедленного действия - но теперь-то настал её черёд взорваться.       Но и после, как будто стёртый плохим ластиком карандашный набросок, мир не исчез, а размазался серым пятном по клочку бумаги, на котором нам поручили на всякий случай написать завещание - и весь шарм, весь порох, весь глянец передать "в добрые руки".       Люди веками искали загадочный седьмой континент, уповая на нарисованные в воображении золотые горы и кисельные берега, а когда нашли, тот оказался затопленной Зеландией, и только два маленьких хребта неуверенно высунулись на поверхность, как два хромых столпа, на которые по сей день приходится опираться - "умеренность и аккуратность". С эпохой великих географических открытий пришлось покончить.       Моя жизнь, представлена широкой аудитории как слайд-шоу: самые яркие события подолгу об остальном лихо умолчали - лишь потому, что дотошность хронологического пересказа подчас невыносима, а мы только учимся быть атлантами и наше нелепое, наивное, сугубо личное небо часто валится из неокрепших рук.       Как невесомый олеандровый бражник стремится к тусклой, прикрытой синтетической материей лампе, так и нам не чуждо нащупывать свой светоч - не потому ли все дороги ведут в Рим, второй ли, третий ли? Мы - народ, мы восстали против самих себя, ведём тысячелетнюю холодную войну и мёрзнем, дрожим, ищем лампу, желая согреться, и та, облепленная мотыльками, только для того и светит, чтобы не оправдать ожиданий. Каждый градус источаемого тепла - это вычет из КПД фонарика, и светлячки уже боязливо гаснут, уползают в невидимые норы, не желая смириться с росчерком стандартов, не приемлющих насекомой сущности.       Ломоносовский кузнечик - тот, что "не просит ни о чём, не должен никому" - никогда не допрыгнет до Солнца, пока то само не упадёт на нас сверху, но он всё равно продолжит скакать, соревнуясь с самим собой, и вся его кипучая, смехотворно глагольная энергия выльется в пресное море по колено глубиной, и смерть замаячит перед ним, увитая трепещущим Гордиевым узлом. "Подожди до конца недели" - пропиликает его расстроенная скрипка.       И вот я иду, прыгаю, если угодно, рвусь, мечусь и продолжаю лихорадочно соображать, вытаптывая себе путь, чтобы тоже воссоединиться с очагом. И всё тает, и я таю, и помню, что иду в правильном направлении, если верить жесту Пелагеи - а я верю, бесконечно верю, потому что кому иначе, как не ей? - и знаю, что теперь всё лишь вопрос времени, но риторический, мне даже не надо на него отвечать, и я потому только счастлива, что не придётся, никогда уже - всё, это навсегда, навеки! И я многим должна, о многом прошу, но моя звезда гораздо ниже, я тянусь к ней, к кургузой патирии, и все кричат, скандалят - не опускайте руки! - а следы стыдливо заметают веником, но они уже сзади, сзади...       Жёлтой свербигой расцветает в нас крылатый бутон юности, которой никто не стремится воспользоваться, и завядает уже как идеограмма седьмого неба, куда пускают только блаженных, которое никто не держит.       Сварливый бородатый ветер, похожий на яблоко раздора - пахнущий скрежетом зубов поток грязи и киновари в пустыне - гудит, зудит в ушах, раздувая барабанную перепонку, как парус, и мы снова все в одной лодке, качаемся в звуковых волнах. Но теперь у нас ежедневно отмечается Яблочный Спас, и алконост смахивает с крыльев капли густой росы, унимая бурю, и марсианский ландшафт покрывается цветущей рощей наливных молодильных антоновок, и Евфрат выходит из берегов, накатывая на Вавилонскую башню, и сверху кричат приветствия на всех языках. Шумбрат, первые граждане мира!       Я тоже текст, я тоже вас понимаю. У меня соматическая болезнь - стилистическая дисгаромния, как раковая опухоль набухает на мне почка неуместного, неказистого слова, и вглядываясь в зеркало собственной семантики, зерцало грешного, встроенное в дверь автомобиля-вездехода, несущегося по пересечённой границами клеток местности на последней странице прелого тетрадного листа, всматриваясь в своё отражение, я вижу лишь муть ртутных паров и задыхаюсь воплем о помощи, но так и трепещу в королевстве Губарева, видя всё, кроме себя, но уже отвернувшись от рефлектора.       Пустота. Абсолютная пустота. Завалы нагромождённых избушек, знакомые рельсы, войлочные дюны, стрелка на вокзальных часах - и никого.       Я не успела. Узнав, что отсюда можно уйти, все ушли, и чайник больше не вскипал на плите, и лестница Симеона была небрежно прислонена к стене, как недопетая песня на чужие мотивы.       Всё смолкло. Тяжкая веха заброшенности, оставленности бушевала, утверждалась во мне, и хотелось заплакать чернилами, разразиться предикативами, вылинять.       Ступор и лёд соляного камня - последний вчерашний обед. Пара определений без определяемого слова - на десерт. И бокал крокодиловых слёз.