Сумбурное небо (роман-"антиутопия")

      Я хочу жить так, чтобы про меня было интересно писать. Сюжетность, идейность существования увеличивает экстенсионал тех слов, которыми его норовят обозначить. Все вокруг меня подспудно следовали этому принципу, из-за чего судьбы многих были наделены изрядным синтаксическим - а кое-где и эволюционным - параллелизмом.       Вот, например, Симеон - я знаю его дольше всех. Владеет акциями всего, что только можно - разве только тёмная материя ему не принадлежит, да и то лишь потому, что будучи неосвоенной, она выглядит куда притягательнее. Получает баснословные деньги и нищенствует, ютясь в подёрнутой студенистой плесенью квартире, обустроенной на месте переоборудованной голубятни в тот день, когда прежний её владелец разорился, распродал своих турманов и дутышей, а после вообще ушёл и абстрагировался, замкнулся в сборник чужих воспоминаний, в сюжеты напетых когда-то мелодий, в мазки впроголодь живущих пейзажистов.       Для Симеона трата денег была скорее экспериментом. "Ого, это тоже продаётся?" - удивлялся он бывало, скупая лежалый дайкон, нанопоровые секвенаторы, перекрёстки дорог и чьих-то судеб, антикварное мыло... Я думаю, он никогда не умрёт, потому что всегда найдёт повод жить дальше.       Вот моя смерть к концу фабулы была бы более чем логичной и закономерной. Все мысли протранслированы, сбивчивый и противоречивый монолог завершён - так к чему оставлять эпилог с неловким и скупым молчанием? Моя слабость в пустоте, в междустрочных интервалах и утечках эфира.       Нас взращивали с установкой, что словом можно убить, и мы замолчали, исхудали, иссякли. На самом же деле, не побоюсь декларативности, тишина гораздо губительнее: её никто не возьмётся прописывать. Молчание - лепреконово золото, и оно растает при первой же попытке куда-либо его вложить.       Я решительно не могу не говорить. Кинематика моего креода подпитывается эхом тех звуков, которые остаются даже от давно перегнивших и разложившихся слов. Меня может разрывать сонорными и лихорадить аффрикатами, но нынче и цельный возглас не воспринимается как жест коммуникации, а только как болезненная обморочная живопись вилами по пустой дистиллированной воде.       Мне даже не важно, кто слышит меня: я текст, и я сама себя читаю - вслух, громко, как предновогодний экспромт. Я похожа на ту книгу, что вечно падает с полки и открывается, как бы заставляя всматриваться в чересчур распахнутое содержимое. Ко мне не возникает вопросов лишь потому, что я слишком уж охотно даю на них ответы. Но коль скоро разгадка написана прямо поверх загадки, может, стоит лучше поинтересоваться, почему она именно такова?       Мне понравились эти мысли. Цельные и крепкие, как бетонные плиты, они ложились передо мной, и я шагала по ним, не касаясь той вязкой тины, в которую был вмурован их застывающий фундамент, и никаких загадок для меня не было. И хотя это неизбежно принимается за атрибут упадка, я была горда, что даже сама способность идти служила мне источником незабвенной, посевной радости.       Внезапно я почувствовала, что немощный шорох вокруг меня укомплектовывается в чью-то поступь, приобретая ритм и некую векторность, будто бы приближаясь ко мне единственно с целью дать себя обнаружить. И тут я услышала голос, который силой мистического таяния завлекал внять ему и покориться, хотя это было небезопасно:       - Ты посмотри, как падает ночь! У неё сегодня на редкость совершенный блеск... Да не бойся, я всё равно тебя не понимаю.       Пелагея, живая! Впрочем, эта-то переживёт и смерть бога, и смерть автора, поскольку расходует энергию минимально, жизнь её небрежна и нетороплива. "Посмотри, как падает ночь", хм. Уж лучше бы предлагала увидеть, как поднимается день.       - Сегодня так тихо, что можно отдавать команды экипажам чужих кораблей... - как ни в чём не бывало, продолжала она, обводя меня рыхлым, рассеянным взглядом. - А потом, повинуясь, они будут обрушиваться в колодцы водоворотов, как обездоленные деревенские коты.       Мне бы показалось это совершеннейшей галиматьёй, если бы я не знала наверняка: это часть сугубо личного опыта Пелагеи, травматического и потому уже пыльного и бесполезного. Намереваясь поддержать диалог, я указала ей на это, предостерёгши заодно, что всяческая исключительность оправдана вообще лишь тогда, когда все библиотеки сожжены, а пепел рассыпан по бочкам и отправлен на переработку.       Пелагея, кажется, вовсе сникла. Всё, что она сказала, было единственным понятийно впечатлением, которое она, как снежный ком, бережливо скатывала всё это время.       Её единственный талант был в том, чтобы быть самой слабой, слабее всех, но прочнее прочих держаться на уровне этого минимума и никогда не мутнеть, покрываясь взвесью донных илов, а двигаться дальше, пусть и только в такт вращению Земли.       - Где наши-то? Откуда ты пришла? - спохватившись, я понадеялась, что скрупулёзность каждого движения Пелагеи оставляла тяжёлый отпечаток в её засаленной памяти. Я очень любила её, так как она являла собой превосходный сгусток тех качеств, которые формируют простой и положительный образ. Ей нужна была своя бригантина и своё Эгейское море, и на крыльях безглавого муссона она в ворохе птичьего счастья развеялась бы на тысячи невысказанных мгновений.       Пелагея исподлобья воззрилась на меня - и как же тяжело было чувствовать на себе столь бледный, глухой взгляд.       - Ты хочешь вернуться?.. - казалось, её пугала сама мысль об этом.       Она передавала мне свою воспалённость, и голос отзывался во мне с трудом, смешиваясь то ли с жужжанием ктыря, то ли с гудением ещё вспоминавшихся иногда дирижаблей.       - Во что бы то ни стало! - я почему-то была уверена, что это придаст мне сил и вернёт в свою клейстотециевую колею - сумрачную, но стабильную. - Хотя бы махни рукой в ту сторону!..       Пелагея медленно, как бы нехотя, показала куда-то вдаль и вдруг шёпотом прибавила: - Как же, всё-таки, сегодня тихо.