Лес

      Белокурая макушка склонилась над письменным столом. Потрескавшиеся пальцы тщательно выводили пером буквы на пожелтевшем пергаменте. Они складывались в причудливые слова, в мольбы и желания. В них хранилось все, что лежало на сердце и нельзя было сказать вслух. Простые слова, значащие так много.       Брови невольно хмурились, когда паренек перечитывал. Рука постоянно подергивалась, желая зачеркнуть уже все написанное. Нога то снова стучала по старым скрипучим доскам, то замирала на носке, готовая вновь сорваться в стук.       Юношеская спина откинулась на стул и замерла. Взгляд пробежался по бедной обстановке его обители. Вон там дыра от снятой со стены картины, тут трещина в стене. Прям под окном щель, в которую стремится залететь холодный ветер января. Напротив окна старая, деревянная кровать, которая повидала столько спин, сколько не было лет ее нынешнему владельцу. Старое одеяло, которое скорее так называлось, чем выполняло свою прямую задачу. На деле это был простой обрезок ткани, поеденный молью и принесший только ей и пользу. А окно. Окно тоже старое, как, впрочем, и все в этом месте, покрытое потрескавшейся краской с треснутым стеклом. Единственное, что устраивало жителя комнаты, так это вид, что скрывался за пыльным стеклом. Лес, как будто вышедший со страниц старой сказки, что когда-то читала мать своим детям перед сном, желая обезопасить их от бездумных действий. Темный с синими елями, которые тянули свои верхушки вверх и были выше этой церкви. Густой, как холодный кисель, что выдалось счастье попробовать на прошлый праздник. В этом лесу обитают страшные звери, поющие по ночам. Не одна душа настоятелей монастыря сгинула в лесных недрах от их когтей и пастей. Страшный, ужасный лес был милее юноше, чем вся его жизнь.       Хотелось ему сорваться, убежать прямо туда. Убежать от веры, что ему навязали, от чужой судьбы. Его давно уже, с самого детства, манили далекие страны, новые люди и такие незнакомые слова. Не хотелось слушать чужие проповеди о невидимом боге — таком непонятном боге, что обрек его на эту участь — и говорить людям, чьи поступки и души черны, что они невинные. Они не чисты. Никогда не были, да и не станут. Слышал Петр, что прошлый гость, старый барон, задушил одну из своих служанок. Третью уже за две зимы. Ужасные вещи творил этот барон, вот только он разумом понимал, что не то делает, а сердце его все безразлично. А душа, и та сгинула от его невежества.       Видел сам священник одну из этих несчастных женщин на отпевании. Тогда еще настоятель их монастыря уехал в город, и доля сия выпала ему провести все, как полагается. Видел он за саваном покрытые синяками от пальцев чужие руки, заплывшие глаза, не как у покойника, а как у глубоко печального человека, тонкие ноги со сбитыми коленями и длинные пальцы, на которых ногти все были сломаны в кровь, под корень.       Ужасным был барон человеком. Верил, почему-то, будто бог всех прощает. Не прощает. Петр не знает, кто распространяет такие слухи, но нет. Бог жесток и безжалостен, ему не нужны извинения, они ему, как и мертвой Наташе, не нужны. Петру тоже.       Наташку он помнит не ясно. Жила в деревне в пару верст от их тухлого места. Часто молчала, когда приходила. Дальше дверей обычно в церковь не заходила, свечи не жгла. Вот волосы убирала, это да. А волосы у нее были рыжие, яркие. Увидишь на улице этот цвет, так сразу понимание — Наташка это, опять пришла в дверях стоять. Помнит он, как сидела она уже поздним вечером на грязных ступеньках и глаза ее были направлены на этот проклятый лес. В карих глазах деревья не казались священнику плохими. Возможно из-за самих наивных, грустных глаз, возможно из-за солнца, что просвечивало через ветки и делало их изумрудными, такими как сережки у жены барона. Проклятого барона. Казалось Петру, что участь девчонки решена уже тогда.       Когда Наташу не было видно уже недели к ряду, понял он, что не вернется. Ушла навсегда, живыми точно не свидятся. И правда была такова. Зато того, кто ее забрал, видел он каждую субботу. Слушал, вслушивался в громкие слова. А в чем смысл их громкости, если пусты они. В его голосе всегда было лишь ложное сожаление и довольство собой. Небось, считал себя правым. Нету на свете святых, считал Петр, а вот чертей хватает.       Мечтает Петр о дальних странах, где говорят на неведомых языках, где не забыли о добре и где не каждый рад, если сам рогатый выкупит их душу.       Дьяволу они тоже не нужны, вот досада.       Как было бы все просто, если бы было словно в древних писаниях. Где бог значит добро, а дьявол источник зла. Где конец заведомо хороший и злодей побежден героем. Вот только нынче на стороне зла люди, а бог с сатаной убрались восвояси, чтобы не отхватить лишнего. Была бы воля, Петр бежал из этих мест вслед за ними. Те-то наверняка знают, где места получше и окружение поприятней.       Хотя может это лишь его доля — встречать на пути падшие души. Хотя откуда им пасть. Пару дней, а по ощущениям — вечность назад, наблюдал как мальчишки, совсем еще шалопаи, не достигшие возраста крещения, избивали слепого. Дернулся тогда бы Петр, чтоб прогнать их, но настоятель схватил цепко за предплечье и не отпускает. Заставляет смотреть, говорит о смирении. Нет, дорогой настоятель, то о чем вы говорили, это безразличие. Продолжалось это до крови, на криках они не останавливались. Лишь когда начало расползаться пятно под маленьким тельцем остановились, и то, пнули напоследок.       Тогда то и смог вырваться он из цепких старческих рук, подбежал будто за секунду и на колени рухнул. Трогал руки, шею, прикладывался ухом к груди. Пусто. Вот так и умирают люди. От смирения, сэр.       Отмывал тело он сам, как и хоронил. Родители даже не искали и могилу не навестили. А ее священник сделал под березой, в стуженой земле. По весне там очень красиво, дерево раскидывает свои ветви, отпускает сережки и кружатся вокруг пчелы. Любил он сидеть там один. А теперь будет сидеть с кем-то. Молчать. Но до весны в их краях еще далеко, да и дожить бы еще до нее.       Взгляд Петра вновь устремлен на письмо. Не дело ему жить так. Сожалеет о каждом дне, о погибших. Не понимает он догматов, хотя и рос среди них с младенчества. Зачем они прикрывают свои бесчинства благими словами. Почему врут. Творят зла так много, что весь свет несколько раз укрыть можно. Невозможно жить так, а они могут. Потому они и черти.       Человек понятие возвышенное. Подобие бога иль дьявола не так уж и важно. Какая заготовка, какой потенциал, лишь исполнение подкачало. Вроде бы все было для великого результата, все для того, чтобы воскликнуть «Воистину великое творение!». Впрочем, пусть человек будет этим самым творением и будет их мало. Мало еще человеком родиться, нужно человеком стать. Впитать в себя с молоком матери хорошее, преумножить его, живя. Быть как зерно горчичное. Из маленького лучика разжечь костер, что осветит все вокруг. И чтоб таких костров было много, — вот в чем был замысел, уверен священник. Но исполнение, да, точно подкачало.       Он свой костер же тушит. Тушит в сырости старых стен, в трусливых людях, прикрывающихся великим словом. Ему надо гореть, как факел в ночи, чтобы другие, потерявшие надежду, тоже загорелись. Они вместе смогли бы начать сначала, написать новые слова. Стали бы первыми в великом «человеке». Ошибались бы, но искренне раскаивались. Шли вперед, боясь, но шли.       Видел Петр людей подобных себе. Таких же маленьких огоньков, которых зовут дальние страны подальше от этой трясины. Не много видел, но были же. У них также горели глаза и взгляд был устремлен. Они смеялись и улыбались как святые. Настоящие святые, а не эти на иконах, покрывающих стены. У этих цель жизни есть, сама жизнь в них. Они дышать ею, и она наполняет их. Священник тоже хочет так. Не дышать сыростью подземелий и ладана, а самим светом. Улыбаться от счастья, от безграничного, внеземного счастья, а не от боли, пытаясь не дать ранить себя еще сильнее.       Были они стремительны как горный поток. Только на миг появлялись они в жизни своего духовного собрата. Помнит Петр последнего. Рыжий — ему всегда везло на рыжих — заводной, сын торговца. Проповедовал о синем, большом озере — океане, поправил сам себя Петр, — о том, как оно сурово и ласково, готово дать тебе все, но так же легко и отнять. Прямо как жизнь, добавляет про себя священник во время рассказа. Этот мальчишка не приближался к этому улью бредовых мыслей и лживых покаяний. Смотрел грустно только, как на нечто давно потерянное. И отвернулся. Так и уехал, не оглядываясь назад.       Понял Петр, что, и правда, потерянно это все. Не нужно людям спасение. Кто захочет, тот и сам справиться, сам покается, сам попросит прощения. А церковь это ложь и блажь земная. Никому она не сдалась. Дом божий? А бога в нем нет. Вот незадача.       Смотрят на него братья по храму. Поговаривают за спиной, что к черту склоняется он. Чернь, якобы, в его душе, и зло глаза застилает. Не видит он правды и отвернулся от лика всевышнего. Надеются, что вера его будет сильна. Уже дважды старый звал его к себе. Трогал иссохшими руками, осенял крестом, говорил покаяться, мол, не его вина, а сам диавол его искушает.       Дьявол?       Улыбка перечеркивает хмурую гримасу на молодом лице. Он смело берет перо в руку и окунает его в чернила, снова начинает уже более уверенно выводить слова на бумаге.       Если бы это был дьявол. Если бы все проблемы решались им. О нет. Им овладел еще более опасный противник, он ему не в силах противостоять. Его враг силен как никто, в его силах двигать горы и менять законы природы. Ум его подобен молнии, мысль всегда точна, а слова излишни. Всякий, кто повстречает его, проиграет. И он проиграл, но ничуть не сожалеет. В нем восстал человек.       А посему, пустое все. Настала и для него пора жить.       Последняя точка падает на пергамент. Перо отлетает к стенке, и, даже не потрудившись закрыть чернильницу, Петр встает с неудобного покосившегося стула. Отворяет дребезжавшее окно и вдыхает полной грудью холодный воздух, так глубоко, будто никогда до этого не дышал. Не чувствует он больше сырости и холода. Глаза смотрят прямо в таинственный лес.       Решено.       Руки медленно складывают бумагу пополам, дожидаясь, когда чернила подсохнут. Кладут легким жестом свое послание на заправленную, чистую постель, так долго служившую ему верой и правдой, и так долго еще будущей служить другим после него. Рядом лежит его сложенная ряса и крест. То, что он считал частью себя, то, что имел с самого рождения, с того самого момента, когда его нашли на пороге храма. С собой он берет лишь то, что на себе — рубашку, брюки и старые ботинки.       Он уходит отсюда. От лживых слов и помыслов. Уходит как вор, в ночь, не прощаясь и никому не говоря о своем решении. Вылезет в окно, как какой-нибудь влюбленный мальчишка вылезает из окон любимой девушки. И в лес. Никто не пойдет по следам в лес. Леса боятся. Он его любит, это его спасение.       Снег под ногами твердый, почти не проваливающийся. Типичная погода перед заморозками — сначала тепло, потом холодно. Его бывшую обитель все хуже видно, и в конец он теряет ее из виду. Вместе с этим, что-то расцветает в его душе. Он свободен, свободен, свободен.       До деревни, где он может передохнуть, четыре часа пути. Ночью его никто не примет. Конечно, можно идти к ближайшей, но именно там его будут искать в первую очередь, именно там его знают. Дальние деревни — вот его выбор. Там его просто примут за ограбленного и прогонять, а не будут судить как сбежавшего служителя господа. Там можно пойти к торговцу, напроситься в попутчики и с ним дальше, вперед.       Холод сковывает конечности и причиняет боль. Но какая это боль по сравнению с болью от осознания бессмысленности прежней жизни? Та ранила острее меча, раны от нее не заживали, а лишь гнили, заражая все больше и больше здоровые. Он отравлен и спешит исцелиться.       В верхушках не такого уж и страшного леса появляются первые лучи рассвета. Они преображают это место, прямо как и его душу. Вдалеке слышится крик петуха и звуки просыпающейся жизни. Это он проснулся? Он очнулся ото сна?       Петр ускоряет шаг, почти бежит. Не чувствует отмороженных рук и ног. В его груди жарко от надежды. Да, да, да. — С вами все в порядке? — вскрикивает молодая девушка, замечая приближающегося Петра.       Он с лихорадочным румянцем подбегает к ней. Его глаза широко раскрыты, и он тяжело дышит. — Я так рад вас видеть! Вы не представляете, я ехал на лошади, но бандиты в лесу…       Милая девушка с широкими глазами слушает его рассказ и быстро отводит его к себе домой в тепло. Она подталкивает его к печке, поближе к теплу. Сама начинает подбрасывать в нее дрова. От расторопных действий косынка сползла, и Петр увидел ярко рыжие пряди.       В конце концов, ему всегда везло на рыжих. — У вас очень красивые волосы.       Петр думает, что все то, что он пережил, определенно стоило этих мгновений рядом с печкой и воспоминаний о мягком румянце, запечатлевшимся на щеках девушке после его слов.