Следующим летом

— Ты же не собираешься сесть за руль после трех бокалов? — слышу я чуть надменный голос позади себя. От осознания того, что я могу увидеть его еще раз за день одновременно и радует меня и вызывает странные чувства, названия которым я еще не подобрала. — Не нужно следить за тем, сколько я выпила. Это странно. И, нет, я вызову такси, просто заберу кое-какие вещи. По правде говоря, я действительно собиралась поехать домой сама. Здесь не так далеко, да и чувствовала я себя вполне нормально, но после того, как Барнс застукал меня с поличным, уверенности поубавилось. — Я могу тебя отвезти, — предложил он, обходя мой автомобиль с другой стороны. У него привычка двигаться или резко, уверенно, или наоборот, манерно и медленно, но в обоих случаях на ум мне приходит ассоциация с каким-то диким, опасным хищником. — Не нужно, возвращайся к нашим, я как-нибудь справлюсь сама, а они явно расстроятся, потеряв из виду любимого начальника. — Мне нравится, как в твоем исполнении звучит словосочетание «любимый начальник», — мужчина усмехнулся. Он подошел к водительской двери и теперь наблюдал как я тщетно пыталась найти в бардачке наличные. — Не цепляйся к словам, — бросила я через плечо. «Придется тащиться до банкомата». — Пытаюсь, правда. Я научилась по голосу определять улыбается он или нет. Точно научилась. — Если ты хочешь найти там жетон полицейского, который поможет избежать штрафа или что хуже, ареста, то вряд ли он там есть, — Барнс заглянул в салон, наклонившись ко мне слишком низко, и обвел изучающим взглядом содержимое бардачка: бумаги, старый блокнот, пачку салфеток и купон на скидку в «Мэйси» — Ну все, ладно, выходи. Протянув мне открытую ладонь, он недвусмысленно кивнул на дверь. Я покорно вылезла из машины, но решила воздержаться от телесного контакта. В памяти еще свежи были воспоминания нашего танца, который в каком-то смысле и танцем то назвать было сложно, от чего мне хотелось сохранить эти ощущения как можно дольше, как хороший сон, который к полудню уже окончательно забывается. Немного поколебавшись, я все-таки подняла глаза на своего босса. — Не хочу машину тут бросать, завтра перед работой придется заезжать. Не думаю, что сейчас привлеку внимание по пути домой. — У этого джипа на лобовом стекле написано «остановите меня», — усмехнулся он, — к тому же завтра нам вряд ли придется выходить на работу. Так быстро они не починят. Но если ты переживаешь за сохранность этого чудовища, то давай ключи. Я вопросительно изогнула бровь. — Я отвезу тебя домой и не придется возвращаться за машиной сюда. — Но тебе придется. — Это уже мои проблемы, — он махнул рукой, — давай ключи. Барнс смотрит с присущей ему пронзительностью и хладнокровием, как удав. Те самые три несчастных бокала плещутся во мне чуть выше ватерлинии, притупляя чувство меры. И я признаюсь себе, что могу стоять так хоть целый день, наблюдая как подрагивают его густые черные ресницы, когда взгляд опускается до моих коленей и возвращается обратно к серебряному кулону на шее. Я отдаю ему ключи и сажусь на пассажирское сидение. Эта идея явно лучше, чем вести самой, к тому же в подарок я получаю фантастический бонус, и уже представляю, как потом в салоне еще несколько дней будет пахнуть его парфюмом. Меня посещает мысль, что Барнс за рулем моего внедорожника смотрится куда гармоничнее, чем я, и вновь залюбовавшись его сильными руками, я едва не тянусь в сторону водительского места. Мужчина делает вид, что ничего не заметил, но почти наверняка в душе он ухмыляется. Мы почти не разговариваем, лишь только обмениваемся короткими фразами о том, когда и где нужно повернуть. — Здесь ты живешь? — спрашивает он, и я киваю. Может стоило поехать другим маршрутом, вышло бы минут на десять подольше? Барнс паркуется параллельно тротуару между соседской тойотой и кадиллаком. Он глушит мотор и пару минут молча смотрит в окно. — Красиво. Я раньше не бывал в этой части Манхэттена. Здесь много зелени. — Люди обеспокоены проблемами экологии. — Тут повсюду беговые дорожки. Бегаешь по утрам? — Нет, — честно ответила я, заметив живой интерес в его взгляде, — а ты, наверное, ни одного дня не пропускаешь? — Именно. Я зачем-то представляю его в спортивных шортах и майке. Мысленно бью себя по лбу и живо прогоняю этот приставучий образ из своей головы. — Это помогает собраться, — продолжает Барнс, по-прежнему рассматривая парк на противоположной стороне дороги, — хочешь, и тебе покажу? Вдвоем бегать даже интереснее. Можешь дать мне свой номер, и мы договоримся о… — Хорошая попытка. Но свой номер я тебе давать не собираюсь, как не собираюсь и начинать бегать. К тому же все наши личные данные есть в личных делах, но пользоваться ими в корыстных целях — запрещено. — Если бы мне нужен был просто номер, то я давно бы его достал. — Вот как, — усмехнулась я, — значит плохо старался, раз спрашиваешь. Барнс медленно выдыхает, явно оставив при себе то, что первым пришло ему в голову. Едва я начинаю привыкать к его дурацкой привычке облизывать губы без причины, как к списку прибавляется грациозное движение руки, когда мужчина пропускает мягкие пряди волос сквозь пальцы. С очередным вздохом я хочу не только получить жизненно необходимую дозу кислорода, но и вобрать в себя частичку этого невозможного человека. Он о чем-то думает, кривит губы в улыбке. Я делаю еще один вдох. Его парфюм на вкус даже приятнее чем воздух в парке, он наполняет легкие, давит на диафрагму, вынуждает закрыть глаза и раствориться в этих ощущениях, но я держу себя в руках. — Ты знаешь, у меня есть предложение, — во мне словно просыпается дипломат, способный уладить любой вопрос, — я дам тебе свой номер, но ты прекратишь преследовать меня на работе. Барнс сперва изображает максимально невинное выражение, но позже понимает, что я ни капельки ему не верю, и на его лице расцветает торжествующая улыбка. Такая заразительная, что хочется урчать в ответ. Но стоит только отвести взгляд от его пухлых губ, как я вижу морщинки в уголках улыбающихся глаз. Но все это только в моей голове, Барнсу об этих помыслах знать не обязательно. — Что такого я сделал? — Сам знаешь. Просто больше никаких неожиданных визитов в отдел и неоднозначных разговоров на глазах у всех. — Почему нет? — Черт, ты правда не понимаешь? Или скорее прикидываешься. Это работа, на ней нужно ра-бо-тать и ничего личного. Иначе я напишу жалобу в отдел кадров. — Это же смешно. — Ничего смешного в этом нет! — Ладно, ладно, я понял. Ничего подобного больше не повторится… Я уже было выдохнула, как вдруг он продолжил. — … пока сама не попросишь. Мои щеки мгновенно вспыхнули, словно кто-то ворвался в примерочную в самый неподходящий момент. Затем смущение сменилось злостью, и выпитый алкоголь дал о себе знать. — Все, хватит. Вон из моей машины! Довез, спасибо, а теперь — вон!

***

Я не могла выбросить из головы наш разговор целый вечер, а потом еще и ворочалась до поздней ночи снова и снова вспоминая его руки у себя на талии, тяжелое дыхание, едва ощутимое прикосновение губ к впадинке на шее, его наглую улыбку… Но на утро меня ждал еще больший сюрприз и новая почва для размышлений. Все окна в моей квартире выходили на парк, и стоять там утром по несколько минут, наслаждаясь видом, давно вошло в привычку. За высоким сетчатым забором мельтешили люди: спортсмены, любители, родители с детьми и колясками, и собачники. На очерченном квадрате уже играли футболисты, в стороне от них ютились фанаты йоги. Места в парке было не так много, но даже этот зеленый островок являлся настоящим оазисом посреди обезличенных серых высоток. Прямо за площадкой виднелись стеклянные столбы бизнес-центров. В их идеально-начищенных стеклах отражается безмятежно голубое небо над Нью-Йорком. По инерции я смотрю на часы, чтобы не опоздать, но потом вспоминаю, что никуда спешить не надо, поэтому делаю звук в телевизоре немного громче, от чего квартирка не кажется такой пустой и одинокой, и заваливаюсь на подоконник, посмотреть, как дети гоняют мяч на газоне. По периметру парка обитают люди, предпочитающие с утра пораньше пробежать несколько километров, но я не обращаю на них внимания, пока одна из фигур не кажется уж слишком знакомой. Я вглядываюсь во второй раз, в третий, и наконец в четвертый (бегают обычно вокруг парка, так что количество появлений людей на нашей улице зависит от дальности дистанции, которую они собрались преодолеть). И я не верю своим глазам, но и ошибиться никак не могу. Снова во всем черном, проклятый искуситель. Кеды, свободные шорты и такая же футболка. Место для после беговых упражнений он выбирает аккурат напротив моего окна. Какая-то часть меня понимает, что пялиться вот так — недопустимо, но другая часть утверждает, что сие зрелище происходит не просто так. Я не знаю, где именно живет наш босс, но точно не в этом районе, не на моей улице, значит оказался он тут не случайно. Несколько коротких выпадов на каждую ногу, наклоны в сторону, плавные кругообразные покачивания бедрами, и вишенка на торте — Барнс задирает край футболки, чтобы стереть пот с лица. После этого с маниакальной расчетливостью он поднимает голову и наши взгляды встречаются. Точнее с такого расстояния судить об этом сложно, но интуитивно я это понимаю. Он задирает голову еще выше, упирает руки в бедра и щурится на солнце. Затем делает пригласительный жест вроде «давай, присоединяйся», и я делаю шаг назад, от окна, думая, что после этого мне, наверное, придется уехать из города и сменить имя, потому что он обязательно поднимет эту тему в разговоре, а я опять начну краснеть. Зато можно больше не переживать, что мой мозг сотрет из памяти детали внешности этого мужчины, потому что история повторяется и на следующее утро. На третий и последний перед выходом на работу день (о чем всех любезно оповестили по электронной почте) я отчаялась на крайние меры и перед тем, как подойти к окну, даже немного подвела глаза. Наблюдать за его тренировками было сплошным удовольствием, все рассчитано по минутам. В 9.30 Барнс пробегает первый круг, в 9.55 появляется на углу 9-той Авеню и 28-й стрит, в 9.58 я провожаю его взглядом до первого поворота и иду делать себе чай, в 10.15 он выходит на «финишную прямую» и остаток пути пробегает гораздо быстрее, поэтому оказывается напротив моего окна примерно в 10.26. Я долго колеблюсь, не в силах принять решение, но выход завтра на работу означает, что сие шоу я больше не увижу, и это подстегивает натянуть на себя домашние брюки и худи и выползти на улицу. Барнс замечает меня и теперь хмурится, будто не верит или же он недоволен, что это случилось лишь на третий день. Он стоит, прислонившись спиной к ограде парка. Вместо черной футболки сегодня — белая, а на ней легкая ветровка (ночью был дождь, и температура упала). Я мысленно чертыхаюсь, что имела возможность видеть его порнографические руки только из окна. — Ты точно бегал или где-то за углом ждет машина? Даже не запыхался. Он улыбается, но без капли ехидства. — Ерунда. И разговор заходит в тупик, даже не успев начаться. Как ни странно, но в этом живописном участке нашей улицы нет ни одного места, чтобы присесть, поэтому приходится лишь неуверенно переминаться с ноги на ногу. — Рядом с твоим домом дорожки для бега нет? — Можешь не верить, но правда нет, — отвечает Барнс. — И, очевидно, ближе этой улицы, тоже? — Нигде нет такой группы поддержки. «Я не твоя группа поддержки, но не откажусь вступить в этот клуб». — Ясно. Так значит в офисе все нормально? Завтра возвращаемся к работе? Смена темы ему не очень нравится, и прежний задор во взгляде исчезает, за что я начинаю нещадно себя ругать. — Ага, — кивает он, потупив взгляд вниз. Я чувствую себя совершенно потерянной с таким Барнсом, не язвительным и не прямолинейным. Что-то между нами сейчас умирало прямо на глазах. Барнс вытер рукавом блестящие капли на виске и сел прямо на асфальт, облокотившись на кирпичный низ ограждения. Я бы могла сесть с ним рядом и молчать хоть до второго пришествия. Правда могла, будь мы в иных отношениях. — Сегодня не лучший день для привала на обочине, прохладно. Поднимайся. — Мне нужен отдых. — Ты только что утверждал, что пробежка ерундовая. — Может я врал? — А ты врал? Очередной раунд игры «вопрос-ответ». Барнс не ответил, лишь в знак протеста вытянул ноги поперек тротуара. На улице было пусто, а вот в парке шумел народ, но дела до происходящего вокруг им не было. — Я серьезно, давай поднимайся. Подойдя ближе, я протянула ему руку, но не потому, что взрослый мужчина действительно нуждался в опеке, а из непреодолимого желания коснуться его хотя бы на секунду. Он поднял на меня свои серые глаза, сегодня — невообразимо уставшие и серьезные. Думаю, что я вовсе не знаю этого человека, и никто из офисных тоже не знает. Поразмышляв немного, он ухватил мою ладонь и ловко поднялся на ноги, забыв, что у любого рукопожатия есть норма в секундах, после чего чужую руку непременно нужно отпустить. Но я решила тоже пренебречь этим правилом. — Черт, у тебя руки просто ледяные! Взяв его левую ладонь в свои, я прощупала ее с нескольких сторон, словно врач-хирург со стажем. — И очень…- сложно было подобрать нужно слово, и мне на ум пришло только, — …крепкие. Барнс засмеялся, накрывая мои руки одной своей большой ладонью, которая была значительно теплее левой, и маленькая впечатлительная девочка внутри меня потеряла сознание от переизбытка чувств. Я невольно скользнула взглядом по его торсу, пускай и скрытому под одеждой, и выше, выше, прямо в омут бездонных глаз. — Качок, значит? — в моей голове родилась очередная «гениальная» фраза и она без преград прошла сквозь языковой фильтр. Он ничего не ответил и продолжил все также практически не моргая смотреть на меня, или даже следить за каждым движением. Я восприняла это как разрешение на проверку своей теории. Его кофта мягкая, приятная на ощупь (что в лишний раз доказывает, что мне в этом человеке симпатизирует практически все), а вот под ней — стальная сетка мышц живота. Я давно не испытывала ничего более трепетного и уютного в отношениях с мужчиной. Во-первых, не все они обладали столь чудесным телосложением, а во-вторых, если такие попадались, они обычно болтали про свои мускулы даже больше, чем я на них обращала внимания. Впрочем, Барнсу это тоже льстило, но он не собирался ехидничать или отпускать грязные шуточки, а только терпеливо стоял, все еще сжимая одну мою руку в своей. Когда я во второй раз прикоснулась к его груди, в том месте, где под эластичной тканью футболки находилось солнечное сплетение, мужчина хрипло и часто задышал. Это был сигнал к прекращению наших игр. С огромным трудом я заставила себя отойти, потому что Барнс ситуации помогать нисколько не собирался, гипнотизируя меня совершенно затуманенным взглядом. — Ну, до завтра? Увидимся на работе. Он сглотнул, медленно качнув головой. Я думала, что бессонные ночи с мыслями о своем начальнике остались позади, но как бы не так.

***

Постепенно мыслей и воспоминаний становилось недостаточно, и я стала уповать на рабочее время, в которое мы с Барнсом волей-неволей, но будем пересекаться. Однако он сдержал свое слово, и больше мне не приходилось уворачиваться от его взглядов в офисе или «случайно» натыкаться в коридоре. Он редко выходил из кабинета, в основном поручал мелкие задания Люси и уже она носилась по остальным этажам. И уже к обеду второго дня я с досадой призналась себе, что мне безумно этого не хватает. Но все мои попытки поймать начальника заканчивались полным провалом. Перед его кабинетом сидела воинственная и готовая помочь с любым вопросом Люси, а в кабинете (и я в этом не сомневалась), не менее суровая заместитель. Если верить слухам, то до босса таки добрался Пит Миллер, за что Шелли начала ненавидеть его еще больше. Содержание их разговора оставалось тайной для нашего отдела, но Миллер заметно притих и больше не кидал в нашу сторону уничтожительных взглядов. Ситуация с объединением отделов находилась в подвешенном состоянии, чем действовала на нервы обеим сторонам. Мои работники настаивали на том, что нужно идти к боссу и расставить наконец все точки над i, и я бы с радостью, только на прием к нему было попасть сложнее, чем к президенту. Реальность постепенно начинала терять яркость своих красок, пока в один прекрасный вечер на меня не снизошло благословение. — Уходить не собираешься? — раздался его тихий голос. В дверном проеме застыла мужская фигура и я даже не сразу поняла, что спрашивали именно меня, так увлеклась изучением нового каталога из отдела дизайна. Еще пару часов назад я бы обрадовалась, увидев его или просто услышав, но теперь все мысли были только о том, как бы приехать домой, завернуться в одеяло и пролежать так все выходные. — Собираюсь. — Хорошо. Он облокотился плечом об угол стены. Эта поза могла трактоваться как «я жду». Спорить было бессмысленно, впрочем, как и всегда. Да и ко всему прочему — мне этого не хотелось. Я собиралась в полной тишине, точно так же мы вышли из офиса и отправились к лифту. В коридоре уже приступил к работе технический персонал и, заметив одного из них, Барнс мягко придержал меня за локоть, направив в сторону лестницы. Он словно читал мои мысли «лифт — это от силы минуты две наедине». — Это оказалось сложнее, чем я думал, — первым заговорил он, спускаясь следом за мной, — я имею в виду, не видеть тебя. Сердце у меня в груди сделало кульбит, а по спине пробежала волна мурашек. Мне хотелось идти по этой лестнице вечность, ощущая за своей спиной присутствие этого воплощения мужественности и безопасности. — Извини, но мне так работать гораздо легче, — большего вранья придумать было нельзя. Я даже не знаю, какая именно часть меня додумалась сморозить такую глупость? Очевидно, самая отбитая. — Может, тогда встретимся вне стен офиса? Я считаю, что так будет справедливо. Становилось все труднее сдерживать улыбку. Это получалось как-то само собой, от одного только звука его голоса. — Это свидание, мистер Барнс? Он усмехается и в два быстрых шага оказывается на одной со мной ступеньке. — Не знаю, я на них лет сто не был. — Бедняжка. Может быть тогда на выходных? — На выходных я уеду из города. Я буквально почувствовала, как внутри что-то угасает. — На неделю, может больше, — договорил он, и это «что-то» окончательно умерло. Стоящий передо мной Барнс сейчас разительно отличался от того Барнса, которого я увидела однажды в бывшем кабинете мистера Фоллера, и даже от того Барнса, который бессовестно глазел на мою юбку, и уж тем более от того, который подвозил меня домой несколько дней тому назад. — Так надолго бросишь свою компанию? — Давай не будем сейчас про работу. «Не будем», мысленно согласилась я. Не будем ничего, что заставляет тебя чувствовать себя так. — Ну что? — снова спросил он. — Да, конечно, — глядя ему в глаза я понимала, что отказать сейчас — было бы самым страшным и непростительным преступлением. С каким-то пугающим по своей силе чувством мне захотелось к нему прикоснуться. Это как наркотик. Не важно как, лишь бы убедиться, что все реально. Эти наверняка невероятные на ощупь чуть вьющиеся волосы (он, видимо, специально их отращивал), густая щетина, все больше и больше превращавшаяся в брутальную бороду, его острые скулы и мягкие губы, сильная шея с бьющейся на ней венкой. Это предложение встретиться больше было похоже на крик о помощи, словно если этого не произойдет, то мир рухнет. И мне хотелось спросить, все ли у него в порядке, вопрос так и крутился на языке, но не нужно было бы быть экстрасенсом, чтобы понять — ответа не будет. Искреннего, по крайней мере.