Следующим летом

Мое желание удавиться, зацепив веревку на шикарной люстре в холле отеля, растет по мере приближения к нему. В голове уже включился обратный отсчет сперва до того момента, когда Миллер расскажет все коллегам, потом до момента обращения в отдел кадров, потом до официального извещения о том, что я уволена. Идущий рядом Барнс не предпринимает ни единой попытки заговорить со мной или успокоить, он лишь изредка поворачивает голову и тихо выдыхает сквозь сжатые зубы. Не встретив никого по пути, я бесконечно радуюсь, что могу забаррикадироваться в номере и отключить телефон. Мое присутствие на завтрашней встрече вовсе необязательно, а остальные будут так заняты краткосрочным отдыхом в Италии, что вряд ли заметят пропажу. Люди в нашем офисе не гнушаются копанием в личной жизни другого человека и с радостью вытащат на поверхность все тайны и секреты, вдобавок переиначат их суть. Я понимаю, что в иной ситуации пошла бы прямиком к мистеру Фоллеру, так сказать, явка с повинной. Он бы выслушал, понял, сказал, что делать дальше. Хотя сперва побухтел бы в свойственной ему манере. Сейчас я тоже могу обратиться к своему боссу, но эффект будет иной. Офис ополчится на меня, нет сомнений, но страшно другое, они не оставят в покое целый отдел, ссылаясь на то, что у нас теперь есть привилегии. Когда мы с Барнсом оказываемся на нужном этаже, он замирает в нерешительности, думая стоит ли попытаться надавить, если я потребую оставить меня в одиночестве. — Идем, и без того тошно, а я еще начну себе нервы из-за тебя накручивать. — Из-за меня? — устало улыбается он. Его вины тут нет, просто с самого начала мы не расставили четкие границы допустимого, а теперь это делать было бы поздно. — Ну тебя ведь это тоже коснется? — Не думаю, — он пожимает плечами. Мы доходим до моего номера и, открыв дверь, я пропускаю его вперед. Пока Барнс изучает идентичный своему номер, я заказываю ужин, в надежде, что греческий салат, филе индейки с шампиньонами и сливочное желе на десерт скрасят этот вечер. — Было бы здорово не думать ни о чем до возвращения домой, но зная Пита, его скорее всего уже подмывает рассказать первому встречному. Почему женщин обвиняют в болтливости? Вы, мужчины, ничем не лучше, — я обращаюсь к Барнсу, занявшему свободное кресло. Он криво усмехается. — И я лично знаю прямое тому доказательство. Нам приносят ужин. Горничная молча раскладывает приборы, перечисляет содержимое заказа и так же бесстрастно уходит. А чего я ждала? Что теперь каждый второй будет показываться на нас пальцем? Чертов параноик… — Что? — спрашивает Барнс, реагируя на мой тяжелый вздох. — Это конец, — отвечаю я, а он уже собирается возразить, — нет, не говори ничего. Я слишком хорошо знаю этих людей, чтобы надеяться, что они просто отпустят ситуацию. Вопрос о сокращении еще не решен, этим займешься либо ты, либо совет директоров в конце концов, бюджет у нас не резиновый. Я подставила под удар целый отдел, они в первую очередь не мои друзья, а люди, которым нужна работа и достойная зарплата, чтобы обеспечить себе жизнь. — Чего ты боишься? Я заглядываю в его усталые глаза, но все равно завидую тому спокойствию и уверенности, что постоянно сквозят в каждом его шаге, каждом слове или действии. — Меня попросят уйти. Отношения на работе никто не приветствует, и уж тем более с начальством, — я замечаю, как мужчина украдкой улыбается, услышав слова «отношения» и «с начальством», затем его лицо снова принимает серьезный вид. — Для Пита это шанс вывести их отдел вперед, а нашим припоминать мой проступок до конца их дней в компании. Барнс отворачивается в сторону и задумчиво трет рукой подбородок. — Проступок? — решает уточнить он, но таким тоном, словно я только что оскорбила его самым страшным образом. — Черт, нет! Я не это имела ввиду. — Элис, — строго говорит он, и кожа на моих рука покрывается мурашками, — мне абсолютно плевать на политику и правила этой компании, на то, что кто-либо может подумать. Жизнь не закончится после того, как ты поставишь свои приоритеты выше какого-то совета директоров и отдела кадров. Поверь мне, есть вещи куда более страшные. И если бы меня попросили выбирать между собственным счастьем и работой, каких тысячи в этом мире, я послал бы их к черту. Я слушаю его, а глаза непроизвольно начинает щипать. Прекрасно, вот истерики нам тут и не хватало. Только не проси… — Посмотри на меня, пожалуйста, — произносит мужчина. Плохо дело. — Я тебя поняла. — Элис? Ощущаю себя провинившимся ребенком, которого сперва отчитали, а теперь хотят пожалеть. — Что я могу для тебя сделать? — Барнс шумно вздыхает, и я нахожу в себе силы поднять глаза. — Баки. Можно ведь «Баки»? — идиотский вопрос, можно ли называть человека по имени, о котором он сам тебе рассказал. — Нужно, — как-то слишком резко отвечает он и почему-то нервно сглатывает. Я вижу, как двигается адамово яблоко под кожей на шее. — Ты и так многое для меня делаешь, Баки. Хотя бы заставляешь снова почувствовать себя живой. Но в этой ситуации ходов больше нет, шах и мат. Правда есть еще вариант где-нибудь закрыть Пита, чтобы он не попал послезавтра на самолет. — Предлагаешь мне быть соучастником? — Скорее группой поддержки. — Тогда меня одного будет маловато. — Хорошо, — настроение заметно улучшается. Мне нравится, что из разговора уходят тяжелые тона, — какие еще есть предложения? Наши офисные — не в счет. Может твой друг, Сэм, кажется? Он довольно милый. В одно мгновение выражение лица Баки меняется с умиротворенно-довольного на хмурое и потерянное, словно он только что осознал всю бренность бытия. — Познакомь нас? — продолжаю настаивать я, — когда мы вернемся домой. Если ты не хочешь рассказывать о себе, то я спрошу его. Барнс морщится от какие-то надуманных неприятных ощущений. — Плохая идея. — Почему нет? — наконец то пришла моя очередь быть настойчивой и подбивать его на нечто, именуемое «плохой идеей». — Ужин стынет, — говорит он и кивает на полный поднос еды. А на моем левом плече уже активизировался неугомонный чертик, который требует, чтобы я довела дело до конца. Соперничать с ним в чем-либо этот особый сорт удовольствия, в чем я таки имела смелость признаться самой себе. И пускай в большинстве случаев успех мне даже не светит, но главное ведь не победа, а участие. Так? Барнс не похож на мужчину, прожигающего жизнь в бесконечных романах, развлечениях и загулах. И у меня рядом с ним не возникает опасений быть брошенной на следующий день. В любом нашем взаимодействии я видела ту грань, за которой он мог сказать весомое «нет» и прекратить игры раз и навсегда, поскольку не получал удовольствия просто от факта заигрывания с кем-то. Я встречала мужчин азартных, и мне есть с чем сравнить. Но этот, такой же помешанный на работе и других делах человек, как и я сама. Потому то нас так тянет вести себя не по привычному шаблону, а положиться на чувства. — Мне нравится, что тебя можно хоть чем-то смутить. А то все я, да я. Баки ухмыляется. — Смутить? — Ну да, заставить сменить тему, отвести глаза. — Ты ошибаешься, — еще чуть-чуть и он откровенно рассмеется. — Всех можно чем-то смутить! Люди по своей природе имеют свойство стесняться. Например, выступая на публику, или перед важным собеседованием, или заводя новое знакомство, ну или раздеваясь где-нибудь. — Раздеваясь? — переспрашивает Барнс, изумленно выгибая бровь. — Да, — на автомате отвечаю я и только потом понимаю, какую глупость сморозила, — на пляже. Некоторым людям может быть неловко раздеваться на пляже. Он выпрямляет спину, сидя в кресле. Весьма красноречиво двигаются мышцы под идеально-гладкой кожей. Словно хищный зверь перед броском, осознающий все перспективы своего заведомо выигрышного положения. — По-моему, пляж это как раз то место, где принято раздеваться. — А если я прямо сейчас попрошу тебя снять одежду и прошагать до побережья, тебя это не смутит? — Если ты попросишь меня раздеться, это конечно вызовет определенные чувства, но называются они иначе. Точно не смущение. — Ужин и правда стынет, — я поспешно схватила в руки тарелку и принялась пережевывать листья салата, стараясь на смотреть на Баки хотя бы минуту. В проблема заключалась в том, что смотреть на него мне хотелось постоянно. И если раньше я могла приструнить себя, воззвав к совести и морали, то теперь они принципиально замолчали. Мне рядом с ним гораздо спокойнее, чем без. И кажется, что можно пережить все, пока у тебя есть такая поддержка. Быть может я и правда преувеличиваю? И мнение офиса не стоит того, чтобы отказываться от человека, который делает меня счастливой. Весь оставшийся вечер мы проводим за разговорами. Я пытаюсь вывести Барнса на тему его появления в нашей компании, но он каждый раз уворачивается, уклончиво отвечая, что ничего интересного там нет. Он почти не говорит о своей личной жизни, о прошлом, и мне в голову закрадывается мысль, что секреты таких людей до добра никого не доводят. Мне совсем не хочется думать, что Баки прячет скелеты в шкафу, и в один прекрасный день моя нервная система не сможет этого понять и принять. Мы говорим о планах и мечтах, но я не спешу рассказывать про покупку дома и переезд. Только сейчас я понимаю, что Барнс все так же останется в Нью-Йорке, а та сотня километров, разделяющая нас, сыграет свою роль. Когда разговор заходит о более близких перспективах, точнее о завтрашнем дне и дне после, пока мы еще находимся в чужой стране, я отвечаю, что займусь личными делами, держась подальше от баров, ресторанов и прочего. А также избегая всех своих коллег, включая и начальника. Ему я об этом сообщать не хочу, сведу все к случайному стечению обстоятельств, когда завтра покину отель ранним утром, а вернусь уже под самый занавес. Дела у меня и правда есть, но не столько, чтобы убить целый день. Придется импровизировать. Я смотрю, как мужчина забавно взъерошивает волосы, вспоминая название какого-то фильма, о котором хотел рассказать, и думаю, что рядом с ним мне точно бы не пришлось страдать от поиска занятий. Но груз ответственности давит. И только ближе к ночи, когда я уже не могу контролировать желание зевать, а глаза слипаются, Барнс собирается уходить к себе. В номере повисает такая напряженная тишина, что у меня немного стучит в висках. Он мог бы спросить разрешения остаться, а я бы ответила, что это недопустимо, особенно учитывая тот факт, что пол этажа соседних номеров — это наши работники. Но Баки не спрашивает, сам знает, каким будет итог. Вместо этого он подходит ближе и мягко целует, позволяя прижаться к своему мощному торсу и снова повиснуть на шее, запустив пальцы в непослушные волосы. Когда он отрывается от моих губ, то еще какое-то время стоит рядом, пока я сантиметр за сантиметром разглядываю его лицо: волевой подбородок, острые скулы, чертовски манящие губы, удивительные серые глаза. Я провожу ладонью от виска до макушки и спускаюсь к затылку, пропуская сквозь пальцы каштановые пряди. — Ты никогда не думал отрастить волосы чуть больше? — спрашиваю я, пытаясь представить Барнса таким. А он в ответ лишь громко смеется, еще раз касается моих губ своими, и я не могу не заметить, что его руки на талии ведут себя уже не так скромно и нежно, как раньше. — Спокойной ночи.