Следующим летом

Возвращение домой оказалось особенно скверным. Мне больше не приходилось думать об очаровании того места, где мы побывали, потому что все мысли сводились только к одному. Успокаивал ли тот факт, что Миллер не растрепал новость всему коллективу? Вовсе нет. Он может сделать это и в офисе, но, по крайней мере, в штаты я прилетела без косых взглядов в свою сторону и перешептываний за спиной. Даже сам Пит делал вид, что ничего не произошло. А Барнс так правдоподобно изображал безразличие, что в какой-то момент я поняла, что он не притворяется. Это был ответ на то, что я игнорировала его весь прошедший день. «Ты жалкий трус, Элис, и ты это знаешь», твердил мне внутренний голос, и я полностью с ним соглашалась. Возникло непреодолимое желание оградиться от всех и всего. Я перевела телефон в беззвучный режим, перестала проверять почту и социальные сети, исключение составляли только письма в рабочее время. Не представляю, какого знака свыше я ждала, обрекая себя на подобные скитания по квартире, но легче не становилось. Тоже мне, изобрела велосипед… Прагматик, сидящий глубоко у меня в голове, требовал детального анализа ситуации и как минимум нескольких вариантов развития событий и способов решения проблемы. Но жизнь нельзя разложить по полочкам, как заказ от клиента, составить сводную таблицу, спрогнозировать итоги, подсчитать прибыль. Нахождение наедине с самой собой сказывалось даже хуже, чем мои походы на работу через «не хочу». Еще никогда общественное мнение не давило так сильно, и я не могла понять, почему этот случай стал исключением. Возможно, потому что я ни коим образом не была готова к такому повороту событий в своей жизни. Ведь будь на месте Барнса любой другой мужчина, я бы не стала сомневаться, что выбрать. Когда ты так долго концентрируешься на работе, а во главу угла ставишь не счастливую семейную жизнь, а карьеру и достаток, очень сложно не стать циником. Я всегда считала, что если вы действительно дороги человеку, то он поймет, пойдет на компромисс, в противном же случае дорога ему на все четыре стороны. Но Баки? Компромисс, это явно не про него, тут больше подойдут слова «спор» или «приказ», но даже это в корне меняет дело. Я просто смотрю на него и осознаю, что готова терпеть все его недостатки (и уж тем более достоинства) несмотря ни на что. И это внутреннее ощущение вступает в смертельный поединок с разумом. Как бы мне ни хотелось отказаться от собственных принципов, ничего не получалось, даже ради призрачной надежды на нечто большее, чем служебный роман. Меня ожидала красочная перспектива таскать этот багаж за собой повсюду. День за днем заново обдумывать все «за» и «против» и сходить от этого с ума. Дома, кроме того, ждали очередные счета за квартиру и письмо из страховой, которые в сотый раз напомнили, что мне дает моя работа и должность. К дверце холодильника прикреплено письмо от агента по недвижимости, который вот-вот обещал подыскать что-то стоящее. Я так долго представляла, как буду собирать вещи, как покину Нью-Йорк и буду встречать рассветы на берегу залива, стоя у панорамного окна своего собственного дома, но теперь одна только мысль, что я не приду в офис и не увижу его, заставляла меркнуть все мои мечты. Существование Джеймса Барнса отравляло мне жизнь, медленно и мучительно прекрасно. Его нахождение на этой планете, в этом городе, в нашем офисе и особенно в радиусе полуметра от меня. С начала рабочей недели виделись мы слишком часто, чтобы я могла сосредоточиться на чем-то другом. Мы виделись, но не разговаривали, и я оправдывала это тем, что он дает мне время разобраться в себе, а ни в коем случае не решил поставить точку в нашей истории. Но судя по тому, как мрачнело его лицо каждый раз, когда мы пересекались в лифте или на парковке, то Барнс был на полпути ко второму варианту. Он, в отличие от меня, уверенный в себе человек и не особо заботится о мнении окружающих. И что помешает ему, в конце концов, махнуть на меня рукой, предпочтя кого-нибудь с меньшими набором тараканов в голове? Хватало одной лишь подобной мысли, чтобы мир превращался в нечто бессмысленное и лишенное всяческой радости. Это была проблема «номер один». Проблема «номер два» заключалась в том, что меня начинало пугать воздействие, которое на меня оказывал этот мужчина. За столько лет я научилась справляться со всеми трудностями самостоятельно, от мелких до глобальных неприятностей. И живя по принципу «хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам», отрицала всяческое вмешательство. В тех немногих отношениях, о которых даже спустя столько времени мне не стыдно вспоминать, ни один мужчина не мог убедить меня делать то, что я не хотела. И ни один не использовал приказной, покровительственный тон, потому что обычно это заканчивалось плохо. Психологи утверждают, что в мужчин природой заложена потребность доминировать, и лучше им в этом не мешать, по крайней мере, давать возможность себя проявить. Но каждой клеточкой своего существа я была против таких установок, потому что не хотела, например, сидеть полдня на обочине со спущенным колесом, притворяясь что «леди не пристало работать руками» или томно вздыхать над диваном, за которым нужно пропылесосить, предварительно сдвинув его на середину комнаты. Рядом с Барнсом я даже против своей воли хотела быть тем самым представителем слабого пола, который нуждается в защите и заботе, и с каждым днем это желание росло. А осознание того, что Баки действительно может стать моим последним оплотом безопасности в человеческом обличии, только больше подстегивало. Довольно скоро я призналась себе, что просто устала «быть мужиком», устала все тащить на себе, делать вид, что не существует нерешаемых проблем. Играть роль руководителя отдела, который ни за что не подставит под удар своих работников, который будет с пеной у рта бегать по всем инстанциям и кабинетам директоров, и который всегда знает, что делать. Я устала. Вдобавок ко всему, каждый день я ждала, что мое появление в офисе будет встречено иначе, чем обычно, однако, ничего не происходило. Нас расспрашивали о поездке, интересовались деталями сделки, другим же хотелось послушать про Европу. Компания с головой погрузилась в работу над новым проектом, мы стали собираться на оперативки в пять раз чаще, чем всегда. Иногда на них присутствовал наш босс, иногда была его заместитель. Но если Барнс выглядел отстраненным, то брюнетка как заведенная бегала от отдела к отделу, собирая данные для промежуточного контроля. К концу рабочего дня каждый выглядел чуть раздраженнее, чем обычно, но к утру это состояние проходило. Я свою рассеянность также сваливала на рабочие моменты, чтобы у ребят не появлялось лишних вопросов. Но для подстраховки перестала ходить на общие перерывы и старалась общаться только в кругу своего отдела. Неделя ожиданий закончилась одним днем. — Доброе утро, — спокойно произнес Миллер, когда я подошла за своей кружкой. Кроме нас в комнате отдыха больше никого не было, поэтому Пит в одиночку занял большой диванчик, усевшись в середину. — Не нужно ходить вокруг да около, Пит. Я слишком устала жить в постоянном ожидании какой-нибудь подлости с его стороны и не нашла в себе сил прикинуться дурочкой, чтобы избежать конфликта. — В каком это смысле? — В том смысле, что за все пять лет работы здесь ты ни разу не пожелал мне доброго утра, так с чего бы сейчас изображать из себя само дружелюбие? Мужчина неопределенно пожал плечами и отпил из своего бокала. Я снова ощутила, как внутри шевелится смесь эмоций из паники, злости и отчаяния. Человек, сидящий передо мной, определенно не стоил ни одной из них. Если же мы начнем растрачивать себя на каждого придурка, что встречается на пути, что ни о каком благополучии и говорить нельзя. — Это простая вежливость… — Это полная хрень, вот что это. Я знаю тебя достаточно. Ждешь, что начну петь тебе дифирамбы за то, что ты решил не делиться свежими новостями со всем офисом? Судя по округлившимся глазам Пита, я жаждала этого разговора даже больше, чем он сам. Между нами никогда не было теплых отношений, да мы к этому и не стремились. Безразличие иногда переходило в мелкие конфликты из-за рабочих моментов, но со временем и это забывалось. Нам даже никогда не приходилось привлекать третью сторону в лице босса, чтобы разрешить проблему. Миллер любил свою работу так же, как ее любила я, и так же добросовестно относился к ее выполнению. Он заботился о своем отделе и был заинтересован в том, чтобы сферы нашего влияния никогда не пересекались. Так было до этого года, или точнее, до новостей о сокращении. Я не находила его компанию приятной для общения, хотя Пит точно не был глупым человеком и мог поддержать разговор. Даже его внешность можно назвать скорее привлекательной, нежели отталкивающей. Высокий, подтянутый, короткие волосы цвета пшеницы, и умение показать себя с лучшей стороны. И абсолютно справедливо, что вселенная не могла создать его полностью идеальным, поэтому на деле Миллер оказался козлом. А в один прекрасный день, он даже решил отрастить мерзкую эспаньолку, которая дико нравилась дамочкам из бухгалтерии. Но я уже говорила, они не особо избирательные в этом плане. — Новости уже не такие и свежие, — ответил он, и тонкие губы изогнулись в издевательской ухмылке. Мне захотелось «случайно» опрокинуть содержимое кружки ему на колени. Всегда тяжело было осознавать, что их отдел на полголовы выше нашего, и пускай Миллер не имел никакой власти, он частенько позволял себе ехидные замечания в адрес наших клиентов, да и вообще всех сделок, что мы совершали. Сейчас же он принялся терроризировать меня за мою личную жизнь, что раздражало в сто раз больше. — Ты все равно своего не упустишь. — Ничего личного, Паркер, — сказал он и развел руками, — я беспокоюсь о своих людях, ты — о своих. И мы понимаем друг друга как никто иной. — Зря тратишь время. Я поднесла кружку к губам, но с сожалением отметила, что всякое желание пить кофе пропало, и пришлось отставить напиток обратно на стол. Морально я подготовилась к этому разговору еще неделю назад, как, впрочем, и к разговору с половиной офиса, но все как один вели себя одинаково, из чего я сделала вывод, что Миллер по какой-то причине не обсуждал эту тему на работе. Да и сам он делал вид, что ничего не случилось, но даже эта актерская игра не вселила в меня надежду на его порядочность и понимание. Нужно было расставить все точки над i еще в Италии и уберечь себя от всех этих бессонных ночей и мигрени. Пит тоже отставил свой бокал и теперь сидел, сложив руки на груди. — Давай начистоту, Элис, между нами, — начал он, а меня буквально передернуло от этого заговорческого тона и совершенно неуместного «нами». Так уж вышло, что он был последним человеком в этом офисе, с которым я бы хотела что-то обсуждать, да еще и «начистоту». — Ты бы не воспользовалась такой возможностью? — Возможность вывести свой отдел вперед таким грязным методом меня никогда не интересовала. А влезать в чужую личную жизнь можно только от отчаяния, когда самому ничего не светит. Темные глаза холодно сверкнули. Тема его отношений не поднималась даже внутри их отдела, после того, как Миллера бросила невеста. Больше никто не видел его в женской компании, не было и никаких намеков на страничках в социальных сетях. Через какое-то время даже пошел слух, что он дал обет безбрачия, во что, разумеется, верилось с трудом. Я знала Пита Миллера только как коллегу и могла предположить, что в настоящем нем было что-то такое, что могло отталкивать женщин. — Твоя личная жизнь мне до лампочки, — зло фыркнул он, хотя эмоции говорили об обратном, — но это противоречит политике компании. Если мы будем смотреть на подобные нарушения сквозь пальцы, что останется от нас через год? Через два? — Вот только не нужно строить из себя рыцаря в сияющих доспехах, ты заботишься не о компании, а о своей заднице в должности руководителя отдела, и желательно без конкурентов под боком. — Конкуренция — это лучший мотиватор, сама знаешь. Но конкуренция должна быть здоровой. А когда один из работников спит с собственным боссом, это дает определенные преимущества. — Говоришь так, будто попробовал на собственном опыте. Но не все вещи в этом мире решаются через постель. Хотя мне лестно, что ты думаешь об этом. Наверное, каждый чертов одинокий вечер твоей жизни. Миллер выглядел так, словно у него вот-вот из ушей пар пойдет. Он плотно сжал челюсти и в упор смотрел на меня, силясь нанести этим физический урон. Но я ничего кроме раздражения, уже плескающегося через край, не ощущала. Неожиданно в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось короткое сообщение: «Зайди ко мне». И это после стольких дней упорного игнорирования? Но приказы начальства, как правило, не обсуждаются. Общество недовольного Барнса сейчас объективно было приятнее, чем Пит, давящийся собственным ядом. Но едва я успела сделать шаг в направлении дверей, как в спину мне донеслось циничное: — Постарайся не разыгрывать из этого драму. Эта сволочь что-то сделала. Определенно сделала, и это его «с добрым утром» было только лишним доказательством. Собрав всю волю в кулак, я заставила себя уйти, не оборачиваясь и не крича на весь этаж то, что я действительно думаю о Миллере и его отделе. У входа в кабинет Барнса как всегда меня встречала Люси. Хотя бы она пребывала в хорошем настроении и улыбалась искренне. — Он у себя, — успела сказать она мне вслед перед тем, как тяжелые двери закрылись. Впервые за долгое время я снова начала сравнивать это место с прежним кабинетом мистера Фоллера и на душе стало еще сквернее. А может я просто неосознанно искала новые поводы для расстройства. Легкая форма мазохизма. Нынешний же хозяин сидел на диванчике для посетителей и вчитывался в какую-то бумагу. Я вообще крайне редко видела его за рабочим местом, гораздо чаще там появлялась заместитель, словно Барнс намеренно избегал этого кресла и стола. Готова поспорить, что заметил он меня намного раньше, чем удосужился оторвать глаза от содержимого бумаги. Не говоря ни слова, мужчина поднялся с места и передал мне тот самый документ. От предчувствия чего-то плохого у меня внутри все сжалось. На целом листе А4 всего два абзаца, в которых коротко была изложена суть обращения от совета директоров. Я перечитала текст, по крайней мере, три раза, хотя сложно было не понять, чего они хотели. — Ясно, — наконец произнесла я, и в горле резко пересохло, — значит, он решил не мелочиться на рассказы в офисе, а сразу отрапортовать на уровень выше. Барнс стоял рядом и молча всматривался в мое лицо, словно ждал реакции и готовился вмешаться в любую секунду. Новость оказалась не настолько шокирующей, и я даже успела подумать: «заслужила». Я снова взглянула на бумагу, на размашистую подпись внизу листа и представила, как высшее руководство надиктовывает текст своему секретарю. Это все казалось настолько далеким от жизни, от настоящей жизни, полной чувств, эмоций и переживаний. Простые формальности по протоколу. Казалось, что еще немного, и Баки перестанет дышать, настолько он был сосредоточен на желании понять мои мысли. Я смотрю на него, будто не видела бог знает сколько времени, и отмечаю про себя, что не припомню ничего прекраснее его нежно-голубой рубашки. Подцепив пару верхних пуговиц, расстегиваю их одну за другой и мысленно удивляюсь, что это совершенство не имеет границ. Он не обращает внимания на мои манипуляции. — Это было весьма предсказуемо, — говорю я и поднимаю глаза. Когда мы встречаемся взглядами, я ожидаю увидеть сожаление или что-то вроде того, но никак не злость вперемешку с твердой решительностью действовать «здесь и сейчас». Какая-то часть меня хочет увидеть, как Баки вышвыривает Миллера из дверей офиса. Очень хочет. — Могло быть и хуже, — снова я нарушаю тишину, пытаясь больше успокоить себя, чем завязать разговор. — Хуже? — удивляется мужчина и вопросительно выгибает бровь. — Он не стал рассказывать всем, и остальные отделы не спустили на нас собак. А совет директоров не будет устраивать сцен. — Я думал, что у него по крайней мере хватит смелости высказать все лично, — в его голосе сквозит откровенная неприязнь с каким-то металлическим оттенком. — Серьезно? — горько усмехаюсь я, — такие поступки не в характере Миллера. Не дорос еще. — Что мне сделать? — снова спрашивает он, как и тогда, в Италии, но в этот в раз голосе слышится почти мольба. У меня нет ответа на этот вопрос, поэтому я молча делаю шаг навстречу и прижимаюсь к нему, уткнувшись носом в шею и наполняя легкие сладким ароматом парфюма. Мне становится ясно, чего не хватало все эти дни, и дело было даже не в постоянных раздумьях о работе или увольнении, а только в отсутствии рядом одного единственного человека. Он хочет исправить ситуацию, ему это нужно, а я не могу предложить ни единого варианта, как это можно осуществить. И все из-за проклятой привычки держать ситуацию под контролем и решать все самой. Даже сейчас, когда мне откровенно намекают, что готовы сделать все, что только возможно, и, скорее всего, не взирая на последствия, у меня не получается заглушить голос собственной принципиальности. Неожиданно мое больное сознание выдает идею, что рано или поздно Барнс захочет найти себе того, кто будет нуждаться в нем больше. «Больше, чем я?» — тут же мысленно возмущаюсь. Это невозможно. Он — мой островок безопасности в этом жестоком мире, пускай я пока и не научилась пользоваться всеми преимуществами такого подарка судьбы. Все проблемы остаются за пределами кабинета, и я с головой окунаюсь в эти ощущения. Я хочу остаться в них навсегда. Хочу, чтобы они оказались сильнее суровой реальности. Барнс успокаивающе гладит меня по спине, и я чувствую, как по телу волной разливается тепло, а тревога уступает место расслабленности. Но он, в отличие от меня, напряжен, от каменных мышц на груди до неестественно прямой осанки. — Прости, что так получилось, — говорю я тихо и не поднимаю головы, отчего мои губы почти касаются небесно-голубой ткани на его плече, — все это скажется на работе. — Эта работа меня никогда не волновала, — немного раздраженно бросает Барнс, но затем делает глубокий вдох и продолжает уже более спокойным голосом, — и я не хочу, чтобы ты об этом думала. Я снова усмехаюсь. — Поздно. — Когда ты впервые зашла в этот кабинет, я решил, что даже слово начальника для тебя не станет весомым аргументом, чтобы свернуть с намеченного пути. Куда делся этот человек? — Он, кажется, пропал именно в тот день. Когда увидел тебя. — Скажешь, что я на тебя плохо влияю? Мне не нужно смотреть, чтобы понять — он улыбается. — Нет, вовсе нет. Я бы даже сказала, что ты мало на меня влияешь. То есть, недостаточно. — И все-таки я чувствую вину, — настаивает мужчина. Он перебирает пальцами пояс моей блузки, а я бессильно упираюсь лбом ему в грудь, как маленький ребенок, спрятавшийся за занавеской. И хотя мир вокруг не исчезает по щелчку пальцев, чувствую я себя лучше. Словно все рецепторы моего организма сейчас работают в одном направлении, преследуя одну цель: и мыслями и чувствами отдаться человеку, рядом с которым мне так хорошо. Даже недовольные возгласы разума остаются за чертой, там, вместе с Питом Миллером, вместе со всей этой компанией. — Странно, — я провожу ладонью по линии пуговиц на рубашке, и сердце начинает колотиться быстрее, когда крепкие мышцы живота перекатываются под тонкой ширмой в виде рубашки, — потому что это была не претензия, а скорее, просьба. — Просьба, — эхом повторяет Барнс, — о чем ты еще попросишь? — добавляет он ломающимся голосом, и у меня едва не подкашиваются ноги от этого пристального немигающего взгляда «глаза в глаза». Ума не приложу, когда я успела стать настолько эмпатичной, чтобы перенимать чужие эмоции как свои собственные, но малейшее изменение в настроении этого мужчины воспринимается уж слишком остро. Кто-нибудь, наберите 9-11, пожалуйста. Я хочу перечислить ему довольно длинный список своих желаний, но мысли путаются. И мне остается лишь глупо молчать, падая в омут серых глаз. И тонуть, тонуть… Причина моего прихода сюда уже не кажется такой важной, а бумажка с требованиями от руководства давно выброшена на пол. Не стану думать о них в такой момент, сегодняшний день обещал быть весьма неплохим, пока я не наткнулась на Миллера, но, с другой стороны, благодаря его стараниям мы с Баки восполнили недельный дефицит общения. — Все в порядке? — тихо спрашивает он, когда пауза неприлично затягивается, а на моем лице, наверное, так и читается весь калейдоскоп эмоций. Я мотаю головой, отгоняя очередную причину для самокопания, и отвечаю: — Да, просто задумалась. Но это дает новый повод попытаться заглянуть за завесу моих раздумий. — И о чем же? — голос у Баки низкий, вкрадчивый, льется, как мед, грозя мне повышением уровня сахара в крови до критического уровня. Только его намерения идут в разрез с этим милым видом и дружелюбным тоном, потому что не ответить на поставленный вопрос нельзя, иначе давление будет усилено, и в конце концов он свое получит. Я научилась понимать это, но не имела ни малейшего желания сопротивляться. — Почему мы не разговаривали целую неделю? Я знаю, что в поездке все было не так гладко, но даже если отбросить личное, мы не обсудили ни одного рабочего момента. В том числе и на совещаниях. И если я тебя как-нибудь обидела, то… — Что ты такое говоришь, — его грудь вздрогнула от резкого вздоха, — вряд ли меня можно чем-то обидеть, особенно в пределах этого места. Мне жаль, правда жаль, что всё это повернулось таким образом, — Барнс осторожно коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять на него глаза, — мне жаль, что это заставляет тебя чувствовать себя так. Но если бы мы могли вернуть все назад, я бы поступил точно так же. Ты ничего не должна ни этой компании, ни кому-либо из работников, так перестань навешивать на себя лишнюю ответственность. Личная жизнь не отнимет твоего профессионализма, а какой-то там свод правил не должен решать за нас самих. Я готов подписаться под каждым своим словом, что не отступлюсь, кто бы что ни говорил. И если ты мне позволишь. Справедливости в этом мире мало, поверь, и мы рискуем так и не научиться ценить то, что получаем. Просто не успеем. Пришла моя очередь тяжело вздыхать. — Твои слова бы да всем женщинам в уши. Реакция была бы фантастической, — усмехнулась я, а у самой сердце медленно плавилось, стекая вниз по грудной клетке. — Я бы сказал больше, но боюсь напугать тебя. — Первая часть твоего рассказа ничуть меня не смутила, что же там может быть такого страшного? — Не страшного, больше…неожиданного, — уклончиво ответил мужчина. Его ладонь все еще лежала у меня на щеке, такая большая и теплая, что хотелось зажмуриться от удовольствия. — Например? Барнс довольно хмыкнул и резко прижал меня к себе, а его горячие губы коснулись тонкой кожи на шее, так, что от каждого их движения, даже малейшего, по спине пробегала волна мурашек. — Я бы сказал, что никого и никогда не желал видеть рядом так сильно, как тебя. Каждую чертову секунду. Утром, днем, вечером, ночью, — последнее слово он проговорил почти шепотом. Где я должна расписаться за это?! Срочно документ и право на владение! — Не напугал. У тебя неправильное представление о том, что может напугать женщину. Хотя, может если это будут не слова, но все-таки в рамках приличия. А то знаешь, бывает… Договорить я не успела. Область в районе плеча кольнуло, и я инстинктивно дернулась назад под собственное громкое «ой!». С пару секунд я пыталась понять, что именно произошло, потому что первый пришедший на ум вариант казался нелепым. — Какая же ты разговорчивая, — угрюмо протянул Баки. — Ты что, — мозг отказывался, чтобы я произносила это вслух, — только что укусил меня? Ответом мне был долгий искренний смех. Я ощупала открытый участок кожи, но никаких заметных следов там, конечно, не было, осталось только едва ощутимое покалывающее чувство. — У тебя странные методы флирта, Барнс. Очень странные. Он беззаботно пожал плечами и криво улыбнулся. — Ты привыкнешь. Обычно в такие моменты нас кто-то или что-то прерывало, разрушая всяческий настрой, но в этот раз ничего не предвещало беды. Однако, не желая упускать такую шикарную возможность продлить себе хорошее настроение еще на несколько часов (или чуть больше), мне в голову пришла спонтанная идея. Ее, скорее всего, нашептала жадность, так рьяно борющаяся за каждый миг внимания этого самодовольного, наглого и почти жизненно необходимого мне человека. — Не знаю, как ты отнесешься к подобному предложению, потому что я ничего не планировала. Но сегодня я встречаюсь с друзьями из университета, они здесь проездом, так что вечер обещает быть приятным. И раз уж ты не хочешь знакомить меня со своим кругом общения, то, пожалуй, я сделаю первый шаг в этом направлении. Мне было бы достаточно однозначного ответа «да» или «нет», причем отказ я бы пережила легче, чем то, что он в итоге сказал. — Надеюсь, что ты об этом не пожалеешь.