Следующим летом

— Малыш, — тяжело выдыхает Барнс, а я пытаюсь отвести глаза, но он пресекает любое даже малейшее движение, стискивая пальцами мой подбородок. Из груди вырывается судорожный вздох, — прошу, придумай достойное оправдание, чтобы я не убил тебя в ближайшие пару часов. Его близость действует на меня словно мощный мышечный релаксант, но эти слова заставляют сбросить розовые очки и заглянуть в знакомое лицо, измененное сейчас выражением праведного гнева. Нарастающее возмущение пробивает бетонную стену мнимого спокойствия, которое я старалась демонстрировать с того самого момента, как увидела Барнса на парковке. Но этот шквал эмоций не находит выхода, а мысли тонут в потоке тестостерона, который растворяется на губах. Мой инстинкт самосохранения молчит, рациональное «Я» — тоже. Поцелуй заканчивается так же быстро, как начался. Баки отрывается от меня, немного похабно облизнув нижнюю губу, и заглядывает в глаза, при этом его рука больше не удерживает, а большой палец едва ощутимо касается щеки. — Идем домой, — говорит он и пользуется этой минутной слабостью, чтобы вывести меня из машины. Судя по тому, как крепко Баки обхватывает меня за плечи, он подозревает, что я нахожусь на грани истерики, и малейшее послабление может привести к катастрофе. Но я покорно иду рядом, не подавая виду, что готова взорваться в любую секунду, позволяю ему открыть и закрыть входную дверь, щелкнуть переключатель в прихожей, и еще с пол минуты наблюдаю, как мужчина по-хозяйски вешает свою куртку и выкладывает две связки ключей в специальную корзиночку, а потом терпению приходит конец. — Какого, мать твою, хрена ты вытворяешь? — мой голос эхом проносится по пустой квартире и утопает в звенящей тишине, — кажется, вчера мы обо всем договорились, я просила дать мне время! А не заявляться без предупреждения на работу… — Я помешал? — ядовито ухмыляется Барнс, еще больше поднимая градус напряжения между нами. Ни один из нас сейчас не готов пойти на примирение, пока не выскажем все, что накопилось за это время. — Ты сам прекрасно знаешь, что мешать там было нечему, и не надо намекать на наличие каких-то несуществующих связей между мной и нашим новым боссом. — Он смотрел на тебя не как босс, и надо быть полной идиоткой, чтобы этого не замечать. А ты — не такая, — шипит он сквозь зубы. Мощные скулы заостряются от напряжения. Мне нечем крыть, но я не считаю, что должна была гнать от себя Томаса поганой метлой каждый раз, когда он появлялся на горизонте. Мы работаем вместе и точка. Легкий флирт — не преступление, и я не чувствую угрызений совести по этому поводу. Вопрос лишь в том, как много человек сам может себе позволить и потом закрыть на это глаза, например, исчезнув на целых шесть месяцев. Барнс ведь не в мужском монастыре пропадал? Я бы очень хотела задать ему этот вопрос, как и обозначить свою позицию касательно подобных отношений между мужчиной и женщиной, но понимаю, что вместо ответа получу шквал негативных эмоций. — Это не значит, что нужно вести себя как оскорбленный деспот, которому наставила рога нерадивая жена. Не случилось ничего, за что бы ты мог так злиться на меня, и вообще, этот разговор должен был быть не обо мне, а о тебе, — говорю я, направляя указательный палец ему на грудь, — я не жду извинений, и чувство обиженной брошенки меня больше не преследует. Будем теперь решать все вопросы как и полагается взрослым людям, через диалог, и не когда тебе вздумается, а когда мы оба будем готовы! Барнс резко выдыхает и делает шаг вперед, заставляя меня пятиться. — Я — готов, — безапелляционно заявляет он и будто издевается, намеренно задевая меня своим насмешливым тоном. — А я — нет, мне нужно время, и ты мне его дашь, — добавляю я, воинственно вздернув подбородок и смотря в серые глаза. Сейчас в них штиль, вопреки тому настрою, что демонстрирует Баки. Утомленный тихий океан, таящий в своих водах слишком много опасностей, для такого неопытного и наивного путника, как я. — Послушай меня, Элис, послушай очень внимательно и пойми. Я не дам тебе этого времени, просто не смогу. Можешь обижаться сколько угодно, но не смей держать меня на расстоянии, у тебя все равно не получится. — Ты оставил цветы в машине. Я не просто так их домой тащила. Хочу, чтобы они были здесь. Мне нужен тайм-аут и хотя бы пара минут наедине с собой. Барнс недоверчиво склоняет голову на бок, обдумывая мои слова и резкую смену разговора. Он просчитывает возможные варианты развития событий, но я вижу для себя только смену каблуков на мягкие тапочки и полный бокал вина. — Не надо так смотреть, будто я через окно попытаюсь сбежать, — устало говорю я и прохожу мимо застывшего мужчины, — хотел поговорить, значит поговорим, — мысленно выбрасываю белый флаг, потому что не могу морально противостоять этому напору, — только давай без сцен и по существу. Но сначала — цветы. Барнс кивает и молча выходит за дверь, а я позволяю себе выдохнуть и только теперь понимаю, в каком сумасшедшем напряжении находилась каждая клеточка тела. Весь этот день скатывается в один огромный мешок с камнями, который оказывается привязанным к моей шее. Сбегать я действительно не собираюсь, как и запирать дверь изнутри, потому что с вероятностью в девяносто процентов Баки попытается ее выбить. Я всегда замечала в нем это природное естество, когда говорят, что человек может «горы свернуть», но теперь я почти уверена, что это определение Барнсу подходит более чем, ведь он из тех мужчин, что видят цель и не видят преград. И я восхищаюсь этим, но одновременно боюсь, боюсь, что у той необузданной скрытой силы, таящейся в холодных глазах, в один прекрасный день может не оказаться тормозов. Ситуация складывается крайне странная, но внутри у меня такое чувство, будто вот-вот и я просто смирюсь с этим. Отчасти потому, что безумно скучала по Джеймсу, и теперь это чувство наглухо отбивает все остальные. Это как заключать сделку с самой собой, приводя аргументы вроде «в последний раз, еще чуть-чуть, и больше этого не повторится!». Но проблема в том, что я не хочу ничего сейчас прекращать, как и не хочу признаваться в этом Барнсу, ни сейчас, ни потом. Это все издержки многолетней работы в Нью-Йорке и общения с различными директорами, топ-менеджерами и прочими личностями, которые по факту оказывались темными лошадками, но очень скоро это перестало меня удивлять и беспокоить. Да, все мы со странностями и даже тайнами, которые не всем приходятся по вкусу, но работа есть работа, и ты просто делаешь свое дело. И Барнс мне кажется одним из самых непростых клиентов нашей фирмы, с чьими заскоками придется мириться, лишь за исключением того, что мы спим вместе, а когда он находится рядом в радиусе пары метров, у меня начинается тахикардия, и вот с этим уже ничего поделать нельзя. Пройдя на кухню, я исполняю задуманное, наполняя бокал рубиновой жидкостью. Отличное завершение вечера и плюс одна ступенька на пути к алкоголизму. Мое одиночество длится недолго, и вот я снова слышу чужие шаги. Баки взгромождает огромную коробку на стол передо мной и садится напротив. — Твоя заслуга, — говорю я, кивая на вино в своих руках, и мужчина грустно усмехается. — А за цветы спасибо, очень красивые. — Это достаточно «нормально»? — деловито интересуется Барнс. Я больше не вижу на его лице злости или раздражения. — Всё познается в сравнении, а нормальность вообще штука субъективная. Мне совершенно не хочется разводить демагогию на тему «что хорошо, а что плохо», и Барнс, я уверена, тоже не рвется в бой. Наши обоюдные претензии к друг другу выливаются в взрывоопасную беседу, полную ироничных замечаний и едких колкостей. Я как заведенная повторяю «бросил», а он в десятый раз толкует о каких-то «обстоятельствах», противостоять которым просто невозможно. Потом речь заходит о моем переезде и получается, что мы оба не святые в вопросах откровенности, но сравнивать это трудно. Я так считаю. Наверное, будь мы лет на десять помоложе, то били бы сейчас посуду и хлопали дверьми, но после тридцати запал угасает, и вам уже не так важно добиться правды, сколько сохранить стабильность в отношениях. В этом возрасте куда проще дать «второй шанс», а на что-то и вовсе закрыть глаза. И я делаю это без зазрений совести, а почти пустой бокал вина окончательно ее усыпляет. — Малышка, мне столько нужно тебе сказать, что есть риск затянуть этот разговор до самого утра, но даже это не гарантирует нам полного взаимопонимания. В моей жизни из нормального теперь только ты, а все остальное я сам еле вывожу, чтобы еще и делиться этим. Даже если попытаться, то со временем появится столько новых скелетов в шкафу, что все предыдущие ты сочтешь бессовестной ложью с моей стороны. Этого мало знать, мало видеть. Ты либо проживаешь это, либо не касаешься вовсе, но в нашем случае я уже допустил опрометчивую ошибку, так что второго варианта для тебя больше нет. Могу сказать, что мне жаль, могу извиниться, но сути дела это не меняет. Ты вправе считать, что с самого начала я тянул тебя на это «дно», но клянусь, та часть моей жизни, тебя никогда не затронет. — Не слишком ли голословно? — За свои слова я отвечаю. Его властный тон настраивает меня отнюдь не на доверительную беседу, скорее на деловой разговор при подписании контракта. — Знаешь, перспектива быть втянутой в твои проблемы пугает меня не так сильно, как вероятность «остаться за боротом» без объяснения причин. Отношения подразумевают доверие и взаимовыручку, и любая проблема может быть решена вместе. Гораздо страшнее, когда одна сторона предпочитает истолковать «ложь во благо», для защиты и прочей ерунды. Лучше горькая правда, Барнс, я пережила бы это куда быстрее. Как ты оказался в нашей компании? — кажется, что я задаю этот вопрос уже не в первый раз, и даже не во второй. — Это был своего рода эксперимент. «Эксперимент», интересное он подобрал определение. Но затем Барнс продолжает свой рассказ, и я понимаю, что инициатором этого эксперимента был не он сам, а некая влиятельная организация. Мне требуется несколько минут и еще пол бокала, чтобы вспомнить все упоминания о Щ.И.Т.е, которые я когда-либо слышала. В основном информация поступала из федерального канала новостей. Говорили мало и по существу, и как правило после очередной ЧС. Отсюда делаем вывод, что Нью-Йорк и все его жители уже на протяжении нескольких лет являются невольными участниками экспериментов правительства, Щ.И.Т.а и прочих игроков в эту монополию. Я принимаю это слишком быстро, чем всерьез пугаю Баки, который решает, что это наш последний разговор. Приходится заверять его, что сегодня мы точно не расстанемся, и вообще, где еще я смогу найти такой уникальный во всех смыслах экземпляр. Градус напряжения падает до нуля, а моя кухня больше не грозит стать местом для кровопролитных сражений, ровно до того момента, пока я вслух не произношу имя своего босса. Вся хваленая выдержка Барнса, которую мы кирпичик за кирпичиком выстраивали чуть больше часа, разлетается ко всем чертям. — Какого хрена ты позволяешь ему провожать тебя, в то время как мне запрещаешь даже звонить? — если Баки движет ревность и задетое либидо, то мной исключительно два бокала полусладкого. — Твои закидоны не перестают меня удивлять, Барнс, — говорю я так, словно на расстоянии вытянутой руки от меня сейчас не стоит злой как демон мужчина, — в здании одна парковка для всех, сам прекрасно знаешь, и если мы спустились туда вместе, это не означает что…- тут мысли начинают «немного» путаться и от меня ускользает главная мысль, которую нужно было адресовать Баки, — ничего не означает, короче говоря. Ты ищешь проблему на ровном месте. Я наблюдаю, как он медленно выдыхает и делает маленький шаг назад, снова оказываясь прижатым к кухонному гарнитуру, но за одним исключением, теперь его пальцы до побелевших костяшек сжимают край столешницы. — Эй! — меня накрывает очередная волна храбрости, — вот эту вот подальше держи, иначе заставлю делать ремонт всех ящиков, — указываю пальцем на его левую руку. Она не так ужасна, чтобы вздрагивать каждый раз, случайно натыкаясь взглядом на черный металл, но и не так проста, чтобы я не задавала вопросов. И я это сделаю, обязательно сделаю чуть позже. Выражение лица Барнса сейчас не обещает мне ничего хорошего, добавим сюда еще гнетущее молчание и желание долгого и мучительного отмщения в глазах. Я отчего-то уверена, что способна выдержать любое давление, решить вопросы цивилизованным способом. Я взрослый человек, профессионал, общение с людьми — моя работа. Главное не подливать масла в огонь и не дать этому пожару разгореться еще больше. Сказать в свое оправдание мне нечего, да и смысла в этом не вижу. Такая реакция Барнса на Тома — это лишь способ защитить сферу своего влияния, я это понимаю и даже смогу пережить, но для Баки очевидно одного моего принятия недостаточно. Он берет со стола ближайшую к нему кружку и долго крутит ее в руке, рассматривая со всех сторон. — Поставь на место, — огрызаюсь я, когда терпение подходит к концу, и мужчина наконец поднимает на меня глаза, но смотрит так, словно только сейчас заметил, что я здесь нахожусь. Эта странная игра находит во мне отклик, но только до сжатых от злости челюстей. — Барнс, — я повторяю и поднимаюсь на ноги, бросая тем самым вызов. Потом все происходит слишком быстро. Хищная ухмылка трогает его губы перед тем, как Баки со всей силы запустит несчастную посудину в противоположную стену. Фарфор разлетается вдребезги под мой испуганный вопль, но на смену страху быстро приходит возмущение. — Ты совсем ненормальный?! — кричу я, и мы синхронно делаем шаг навстречу друг другу. Не представляю, как мне удается избежать ловкого захвата его рук, но воспользовавшись удачной секундой, я одариваю Барнса такой пощечиной, что кожу на ладони начинает неприятно щипать. В памяти как издевка возникает недавнее воспоминание «Никогда больше так не делай» и его рокочущий от гнева голос. Второго шанса нет и уже не будет. Игнорируя мои жалкие попытки к сопротивлению, он просто сгребает меня в охапку и тащит прочь из кухни под аккомпанемент из всевозможных ругательств в его адрес. — Отпусти меня немедленно и не смей прикасаться! — продолжаю шипеть я, упираясь локтями в его каменную грудь. Когда мои ноги вновь находят опору на полу, я собираюсь перейти к более активным действиям, но импровизированное кольцо из рук на моей грудной клетке стягивается так сильно, что перехватывает дыхание и я замираю, как безвольная марионетка. — Я же просил тебя, — выдыхает Барнс мне в затылок, — дважды повторять не буду. От его вкрадчивого шепота у меня внутри образуется странная тянущая пустота, но она не идет ни в какое сравнение с ощущениями от прикосновений его губ к тонкой коже на шее. Предпринимаю очередную попытку освободиться, но скорее по инерции, сама я в чудесное спасение уже не верю. В комнате царит кромешная тьма благодаря ночным шторам, которые я второпях забыла утром открыть. Сквозь череду тяжелых лихорадочных вдохов и выдохов я вдруг начинаю различать гулкое биение чужого сердца позади себя. Барнс продолжает наглейшим образом изучать мою шею и плечи, пока я буквально нахожусь в металлической клетке. Мозг заходится в стремительном марафоне поиска выходов из этого положения и вдруг выдает идею: — Извини, — тихо говорю я, и Баки замирает, уткнувшись носом в впадинку за ухом. Я жду его реакции, кажется, вечность, но она быстро превращается в крошечный миг, которым нужно было воспользоваться, чтобы сделать последний глоток воздуха перед опасным погружением. Одно резкое движение, и я оказываюсь лицом к лицу со своим ангелом и демоном. Мрачная темнота скрывает любые эмоции, если они вообще там есть, в чем я сейчас не уверена. Сейчас передо мной стоит воплощение силы и власти, все чувства и мысли которого сконцентрированы во внушительной эрекции, что упирается мне в бедро. — Немного несвоевременно, — отвечает он севшим голосом и неспешно ведет ладонями вниз по спине, сжимает ягодицы, и наклоняется так близко, что я могу видеть ледяной отблеск в глазах, как стальное лезвие, о которое можно с лёгкостью порезаться при неосторожном использовании. — Все еще хочешь, чтобы я прекратил? — вопрос — провокация, на которую я ведусь, как дурочка. Толкаю его обеими руками в грудь, приложив всю силу, какую только могу, но в ответ получаю лишь довольный оскал на прекрасном лице. Голодную, плотоядную улыбку зверя, которого чрезмерно заводит игра в «кошки-мышки». — Попробуй еще. — Нравится издеваться? Ты сильнее меня, чертов псих на стероидах! Эгоист! Собственник! — В точку, — парирует Барнс ледяным тоном, толкая нас обоих на кровать, — запомни, пожалуйста, — он произносит это в самые губы, почти касаясь моих, и я уже не знаю, от чего именно меня пробивает мелкой дрожью: от страха перед ним или же непреодолимого желания ощутить в себе, — и впредь не повторяй эту ошибку. На этом в нашем разговоре была поставлена жирная точка, чтобы до самого утра никто больше не произнес ни слова.