О дружбе и вражде

А Финдекано, добравшись уже до своего шатра, без сил рухнул на постель и для верности еще поплотнее в плащ закутался. Лишь бы его до утра не хватились… Сейчас ему даже не хотелось идти выяснять у отца, почему тот не рассказал ему всей правды до конца. Майтимо… Лучший друг, в предательство которого до сих пор не хотелось верить. Весь долгий путь через Льды Финдекано убеждал себя, что не могли родичи вот так с ними поступить, наверняка что-то случилось, и им нужна помощь… А выяснилось, что хоть случилось и впрямь многое, Феанаро с сыновьями бросил их осознанно и намеренно. И все равно нолфинг не мог заставить себя не то, что ненавидеть, а даже просто не думать о друге. А неодобрение окружающих просто кожей чувствовалось. И с братом он несколько раз поругаться успел. Отец был сдержаннее. Но просто регулярно напоминал: в каждый конкретный момент у него, Финдекано, есть более насущные проблемы, нежели думать, что там с Майтимо, которого и другом-то после такого поступка вряд ли можно назвать. *** Но дел в лагере у Финдекано и впрямь было достаточно. Почти месяц после разговора с Макалаурэ у него едва хватало времени на несколько часов сна в день и пару перекусов на бегу. Ни о каком сотрудничестве с Первым Домом не шло и речи — после визита Нолофинвэ они больше и не общались. Официально, по крайней мере. Насчет неофициального общения у Финдекано были свои подозрения — однажды после охоты Ириссэ вернулась злая, как стая волков, а на попытку расспросить только огрызнулась и выдала отнюдь не лестную тираду о старших кузенах и всех их сподвижниках. И ни о каких совместных попытках спасти Майтимо не стоило и заикаться. Финьо прекрасно представлял ответ отца — раз уж его собственные братья до сих пор этого не сделали и сами не спешат предлагать союз, то и им нет смысла умирать под стенами Ангамандо. Тем более, что Майтимо может быть и вовсе уже мертв. А Финдекано не мог перестать думать о друге. От мысли, что Майтимо в плену, а на помощь ему никто и не думает спешить, становилось тошно. И вместе с тем он осознавал, что на месте друга точно так же бы запретил пытаться себя вызволить в случае беды. А еще — отчетливо понимал, как мало он может сделать. Попытаться убедить отца? Нет, он не согласится. Отправиться самому, в одиночку? Так он погибнет раньше, чем даже до северных гор доберется. Пусть у них есть карты, пусть за это время они успели разведать окрестности, даже к воротам самого Ангамандо подходили. Но если первого восхода новых светил орки и прочие темные твари испугались, то теперь и не думали сидеть по своим норам, и отряды, уезжавшие в разведку, нередко с ними сталкивались. И посоветоваться было не с кем. Время шло. Постепенно у Финдекано появлялось больше времени. Нет, даже не свободного, а просто, когда хотя бы удавалось за пределы лагеря выйти — в дозор, на охоту или на разведку. И, по счастью, ни у кого не вызывало подозрений, что вернувшись в лагерь он проводит много времени над картами. И, наконец, он решил: пора. Лето клонилось к закату, а зимой или даже осенью такой поход точно будет самоубийством. Главное, чтобы его не хватились сразу же. А спустя несколько дней его уже не догонят. Но попытаться он должен. Нет, не так. Он должен найти и спасти Майтимо. Кто бы что ни говорил. Даже если Майтимо про их дружбу забыл. Даже если сознательно бросил их умирать во Льдах. Он, Финдекано, все еще считал феаноринга другом. И не мог бросить в беде.