О дружбе и вражде

Время шло. И постепенно состояние Майтимо улучшалось. Сил у него по-прежнему было чудовищно мало, но, по крайней мере, он не проваливался в сон или тревожное забытье после каждого разговора. А говорить он старался больше. И говорить о важном. Вот только окружающие явно считали, что он еще не был к этому готов. О Хелкараксэ он узнал, конечно, не мог не узнать, но и только. Макалаурэ мало что мог рассказать о происходящем в лагере Нолофинвэ, но хоть о делах их собственного лагеря рассказывал с охотой. Возможно, Макалаурэ просто отчаянно нуждался в одобрении старшего брата. Ведь ясно было, что не все были рады его решению оставить обустроенный лагерь тем, кто пришел через Льды. Возможно, говоря о дозорах, разведке и припасах, он не давал себе вновь погрузиться в пучину вины. Сам Майтимо считал, что никакой вины Макалаурэ в произошедшем не было и говорил об этом, но брат его явно не был способен услышать сейчас. Финдекано отговаривался общими фразами. Да, были потери. Да, многие не дошли и многие погибли в той первой битве, когда они только ступили на земли Белерианда. На какие-то вопросы, впрочем, отвечал прямо. Так Майтимо узнал о гибели Аракано и Элэнвэ. Лучший друг, как очевидно, берег его, но от неизвестности становилось только хуже. Зная правду, оставалось только принять ее. Не зная — разум принимался дорисовывать картины самостоятельно, и Майтимо оставалось только гадать, преувеличивает он или преуменьшает беды, выпавшие на долю родичей. Но настаивать на ответах он не смел. Не желал причинять Финдекано еще больше боли, заставляя вспоминать пережитый кошмар. Финдарато же вел себя так, словно и вовсе ничего не случилось. А ведь между ними пролегло не только Хэлкараксэ, но и Альквалондэ. Да и не были они никогда близки. В былые времена в Амане Финдарато дружил с Макалаурэ, а сам Майтимо знал о своем кузене не так уж и много. И вот теперь этот самый кузен, друзей и родичей которого он убивал, кузен, которого он обрек на путь через непроходимые льды, улыбался ему, говорил ободряющие слова, помогал справляться с болью и кошмарами. И вообще был слишком мягким. Майтимо казалось, что Финдарато либо притворяется, либо считает его самого ничтожеством, не достойным даже заслуженной ненависти. Он гнал от себя эти мысли, но однажды они все же прорвались в слова. Тем вечером душно было настолько, что воздух казался вязким, и даже распахнутое настежь окно не помогало. И Майтимо сморил тяжелый сон, быстро перешедший в кошмар. Позже он так и не смог вспомнить, что именно ему снилось, но пришел в себя он от чужих прикосновений, пения и чар. Тогда он не сразу осознал, где находится, не сразу узнал голос Финдарато. А за окном духота сменилась проливным дождем и грозой. И от внезапной вспышки молнии и раската грома он шарахнулся в сторону, вырвался из рук Финдарато. — Зачем? Зачем ты все это делаешь?! — кричал он тогда. — Ты должен меня ненавидеть, а вместо этого возишься со мной, словно ничего не произошло! — Я целитель, Майтимо. И если я могу помочь — я помогу. Что же до ненависти… Не стану говорить за других, но скажу за себя. Ненависть убивает и разрушает. И я не хочу носить в своем сердце этот яд. Пусть мне безмерно горько от всего произошедшего, мне не станет легче, начни я ненавидеть тебя или кого-то еще. — Но почему?.. — этот вопрос прозвучал совсем беспомощно. Майтимо уже сам стыдился своей вспышки. — Почему ты не упрекаешь, почему не спрашиваешь… Финдекано тоже не упрекает, но он мой otorno… А ты… Альквалондэ, корабли… Почему ты… вот так? Финдарато только вздохнул, покачал головой и как-то очень грустно улыбнулся. — А каких вопросов ты от меня ждешь? Не думаю, что в упреках и обвинениях теперь есть смысл. Прошлое мы изменить не в силах. И мне не станет легче, начни я сейчас требовать с тебя ответы. В нас всех сейчас слишком много боли и горечи. И они уж точно дурные советчики при разговоре. И что бы ни было у меня на сердце, что толку, если я начну швыряться обвинениями тебе в лицо. Они ничего не изменят и никого не вернут. Если ты сожалеешь о случившемся, то своими словами я только причиню тебе лишнюю боль, а ее и так у всех нас достаточно, и ни к чему ее множить. А если нет — то мои обвинения уж точно не заставят тебя начать сожалеть. Но если ты хочешь, чтобы я или кто-то еще потребовал у тебя ответов… Задай сам себе те вопросы, которые ожидаешь услышать от нас. Майтимо не нашелся, что ответить. Словам Финдарато он поверил, поверил его искренности. Но вот понять мог с трудом. На месте Финдарато, смог бы он сам вести себя так же? И как повел бы себя в такой ситуации отец? Наверняка отец счел бы подобное поведение постыдной слабостью. Но чем больше Майтимо думал, тем больше понимал — это не слабость, а сила. Другие кузены и кузины к нему не заходили. Как не заходил и дядя. Хотя именно разговора с Нолофинвэ он ждал больше всего. Уж он-то точно не станет его щадить и молчать о произошедшем. Майтимо настолько ждал этих проклятий, обвинений и ненависти, настолько был уверен, что только их и заслужил, что удивлялся, не получая их. И интуитивно искал подвох. А, не находя подвоха, удивлялся еще сильнее. А пока что, как ни странно, лучше всего удавалось говорить о делах с Иримэ. Она заходила нечасто. Но говорила прямо и не пыталась прятать от него правду за уверениями, что он пока еще слишком слаб для серьезных разговоров. Однажды они, кажется, даже с Финдекано из-за этого поспорили, но говорили негромко и быстро отошли от двери, так что Майтимо и трети разговора не разобрал. В тот день она зашла с привычной легкой улыбкой. Но выглядела словно с дороги. Хотя в последний раз они виделись дня три назад, и вряд ли за это время можно было успеть куда-то уехать и вернуться. — Здравствуй, Майтимо. Как ты себя чувствуешь? Это был скорее дежурный вопрос, но упрекнуть Иримэ, что она спрашивает только из вежливости, хотя на самом деле ей плевать, он бы не посмел. — Здравствуй, Иримэ. Лучше, чем в прошлый раз. И ответ тоже был дежурным. Да, действительно, он чувствовал себя лучше. Недавно целители сняли повязку, фиксировавшую правое плечо, но строго настрого запретили совершать правой рукой хоть какие-то резкие движения. Как будто он был на это способен… Но откровенничать с тетушкой он не собирался. Ни о ранах, ни о кошмарах. — Хорошо, если так, — кивнула она, подходя ближе. — Тинвэ сказала, что тебе уже можно что-то кроме крепкого бульона, пропаренных овощей и каш. Поэтому вот, — она поставила на край постели небольшую плошку, наполненную малиной и ежевикой. Майтимо сначала не понял ее жеста, скосил взгляд, чтобы посмотреть, что в плошке. Замер. Нет, ягоды он, конечно, узнал. Вот только они выглядели настолько из другой жизни, что он не знал, как реагировать. Когда-то, невыразимо давно, он мог потратить день напролет, сидя в малиннике. Теперь же… Теперь он осознал, что не помнил, какова та малина на вкус. Помнил только, что в Амане ягоды были крупнее, гораздо крупнее. Он неуверенно взял одну ягоду, повертел ее в пальцах, поднес к лицу, рассматривая внимательнее и вдыхая аромат. Потом так же неуверенно закинул ее в рот. Прокатил по языку. Прожевал. Потянулся за еще одной — на этот раз взял ежевику. Так же сосредоточенно попробовал и ее. — Спасибо, — наконец проговорил медленно. — Они пахнут летом… Майтимо хотел бы сказать: «Они пахнут жизнью», но нет, не перед Иримэ. Какое-то время они молчали. — Нолофинвэ не заходит, — наконец решился заговорить Майтимо о том, что его тревожило. — Понимаю, что у него достаточно более важных дел, но… но нам, наверное, стоит поговорить… Иримэ несколько удивленно вскинула бровь. Что Майтимо фактически попросит о разговоре с Нолофинвэ, она никак не ожидала. — Дел у него и впрямь достаточно, — ответила она. — Но, полагаю, главная причина в том, что он решил пока не тревожить тебя. А обсудить важные вопросы он может и с твоим братом. Майтимо побледнел и стиснул зубы. Вряд ли Иримэ хотела уязвить его, но то, что все вокруг считали его слишком слабым буквально для всего, изрядно раздражало. — То, что я пока не в силах встать на ноги, не значит, что меня не хватит на разговор. На самом деле, в этом он не был так уверен. Но уж лучше после разговора с дядей он лишится сознания (главное, не при дяде!) и снова будет мучаться кошмарами, чем вот эта вот видимость покоя. В конце концов, пока его берегут от упреков и обвинений, все эти упреки и обвинения выслушивает Макалаурэ. А надлежит выслушивать ему самому. Как старшему. Как главе Дома. Как королю. Пусть даже на этой стороне озера королем его и не считают — и справедливо. Иримэ, вглядывавшаяся в его лицо только хмыкнула. Оставалось лишь гадать, поняла ли она, какие мысли терзали ее племянника или нет. — Я передам ему, что ты хочешь поговорить, — сказала она наконец. — Но не могу обещать, что он придет. «И что его пустят к тебе целители», — додумала она уже про себя. — «А то с Тинвэ станется запретить все эти важные разговоры хотя бы до частичного твоего исцеления».