Darkness

мне не надышаться одиночеством.

Пахло миррой. То ли от того, что Яков недавно принес поленья, дабы протопили дом, то ли — потому что этот запах въелся в него. Неприятный, слегка резкий. Как и он, впрочем. Гриша сделал затяжку, впуская яд в свои лёгкие. Он с прищуром смотрел вперёд себя, словно впитывая пустоту. Она не отвечала взглядом, однако Гриша находил мнимое спокойствие, сидя так, мысленно говоря с тишиной. В мыслях его, бурной и необузданной рекой, проходила целая жизнь. Помнились все моменты: и хорошие, и плохие. Последних, к сожалению, было намного больше в его такой недолгой, но тернистой жизни. Казалось, что хорошо и совсем не было. Червинский пытался вспомнить хотя бы что-то светлое, радостное, излучающее. Но напрасно. Все стёрлось. С детства он помнил лишь вечных учителей, с их поучениями и постоянными укорами. "Молодой человек, вы плохи в своем произношении, c'est terrible." А он ведь был просто мальчиком, которому хотелось сыграть в партию шахмат с отцом или вовсе побегать в саду, научиться стрелять с револьверов. Ему хотелось просто наслаждаться, а вместо этого — французская грамматика. Мать безуспешно пыталась научить мальчика чувствам...Анна Львовна старалась привить ему больше нежности, больше чувственности, но когда это происходило, появлялся отец, на корню прерывая все попытки. А потом попытки прекратились, а давление отца усилилось. И тогда все, что было в Григорие хорошего — намертво осталось где-то внутри. Он научился быть другим и это "другое" научилось подстраиваться под него. Темнота оселилась в нём. Нашла уютное местечко там, где раньше была душа — и заняла это почетное место. Отравляла его сознание, его органы. Гриша мирился с этим. Делил свое тело напополам и не пытался что-то менять. Ведь он был недостойным чего-то лучшего, чего-то хотя бы мнимо человечного. Но потом появилась она. И у темноты появилось имя. Катерина. Катенька — его личная форма обращения, запатентованная. Mon ange. Душа моя. Гриша понимал, что она растворяет его. Катеньки стало слишком много в его жизни и в то же время ему было мало её. Он хотел быть целиком и полностью в ней, дышать ею, говорить с ней, думать о ней. Эти странные чувства он не мог объяснить, а, может, просто и не знал как. Ни одного слова на французском он сейчас не вспомнит, чтобы точно выразить свое чувство, а на русском и подавно — слова ведь такого и нет. Но он с ума сходил без неё, а с ней — сходил ещё больше от того, что не мог коснуться её, не мог обнять или поцеловать. Для Кати это грешно и грязно, для него — совсем целомудренно. Диссонанс жил в нем благие двадцать пять лет, а последний год — пускал корни. В этот вечер они едва ли не впервые остались дома одни. Он знал, что Катя вряд ли выйдет по собственному желанию из комнаты. Будет сидеть там, как котенок, пока солнце не взойдет и не станет безопасно. А станет ли... Гриша чувствовал её страх. И упивался им. Катенька, Катенька... Гриша встал, со стуком ставя пустой стакан на столик, поправляя свой халат. Руки сжимали трость и он, словно наощупь, шел к её комнате. Дорога к этой комнате была его проводницей к темноте. Дробным стуком он ворвался в её комнату и Катя, не без страха, конечно же, открыла. Она стояла, уже полностью готовая ко сну. В её руках была книга в синей политурке, а в глазах — вечный немой вопрос. — Григорий Петрович? — вот. Его имя, снова как оскорбление. — Можно войти, милая? — он звучал слишком устало и Катя отошла в сторону, предлагая войти. В её комнате ему становилось теплее, уютнее. Червинский огляделся вокруг и Катя всё так же стояла в стороне, от чего-то уже не боясь. Катя будто бы чувствовала его беспомощность и слабость. — Садитесь, — она рукой указала на кресло. Гриша оглядел и, убрав её же вязаную шаль, присел, вытягивая ногу вперёд. — Вы что-то хотели? Быть может, помощь вам какая нужна? — голос её звучал беспокойно. — Не помешал? — Гриша кивнул на книгу в нее руках. Как же хотелось спокойствия. — Нет. Нет, конечно, — Катя смолчала, добавив: — Я всегда рада. Гриша усмехнулся. И Кате впервые захотелось его обнять. Просто прижать к себе, понять, что в мире все же есть люди, которым не все равно. Ведь это так важно в жизни. — Катенька, почитай мне, — снова его голос звучит как приказ. И едва ли не впервые она слушается, берет в руки книжку в твердой политурке, открывает первые страницы, скользя взглядом по строкам. Читает. Голос её, привычно до одури, всё ещё мягкий. А она читает — читает о дьяволе. История, в общем-то, совсем не о нем. Скорее о мужчине, который сошел с верного пути. История, в общем-то, о каждом из нас. Такая неизвестно-знакомая, не святая, но необходимая. Его горло сжимается. Липкий страх скользил по нем, по позвоночнику и Гриша не понимает, что происходит. В груди просто сжимается всё и он не может даже вспомнить. Катин голос все громче. А его биение сердца все тише. — Григорий Петрович? — Катя понимает, что что-то не так. Она откладывает книгу в сторону — и та падает с глухим стуком. Вербицкая встаёт, пытаясь понять, что с её господином. Впервые, ей за него страшно. — Григорий...Петрович, — она касается к его руке, скользя вверх, проводя рукой по щеке. — Гриша! Его темноты слишком много. Но сейчас она спасает его. — Что же это...— шепчет Катя, растёгивая первые пуговицы его рубашки, давая больше шансов для глубокого вдоха. — Нет, нет...дышите. Его трясет всё сильнее. Отравляется. Своей жизнью, бренным существованием. Её отсутствием и невозможностью. Катя еле сдерживает слёзы, боясь признаться — она не может его потерять вот так. — Пожалуйста...— опускается перед ним на колени, обхватывая лицо руками и целуя. Сама. Впервые сама. Темнота была ближе, чем когда либо. Она целовала его, пытаясь сдержать свой собственный тремор, чувствуя, как дыхание его успокаивается. Не разрывая связи, Вербицкая перебралась к нему на колени, ладошками потными упираясь в его грудь. Жар. — Тише. Все хорошо, — разрывает поцелуй Катя, рукой проводя по волосам. Гриша смотрел. И его темнота, съедающая, покидала тело, давая ему шанс на освобождение от всего этого. Катя плакала. Слезы очищали и его, и её. В глазах её была правда — и жизнь. И они впервые смотрели на него с любовью. — Ты спасла меня. — Нет, — шепотом ответила Катя, качая головой. — Не бросай меня, — голос хриплый, неуверенный. Она улыбается. Кажется, улыбается его душа. — Не брошу. Только вы продолжайте дышать.