Волчий капкан

***       Большой мужчина, сидевший у камина, подкинул в жадный огонь пару сухих поленьев. Пламя облизало их золотыми языками, старательно и дочерна выжигая кору, пока в очаге не раздалось деликатное потрескивание. Леон провёл по волосатым мускулистым предплечьям ладонями, сила пока не подводила, но на погоду начинало потихоньку крутить суставы. Чайник ворчливо забулькал, закипая. Любимый леоновский свисток для «глухарей» Мирру раздражал, и она его попросила снять. Мужчина разлил по большим чашкам ароматный иссиня-чёрный чай из таёжных трав. В самом доме ими пахло повсюду от густых и пряных, щекочущих ноздри, до изыскано-нежных, которыми Мирослава набивала конвертики-саше. Первую чашку в салфетке Леон осторожно отнёс своей женщине. Мирра в его необъятной рубашке в объятиях одуряющего мужского запаха — странная блажь прекрасной волчицы — сидела в кровати за ноутбуком, вытянув длинные смуглые ноги. Медленный поцелуй, выпитый с губ. Искристая благодарность за заботу в зелёных глазах, прищур в его золотистых.       — Осторожно, девочка, кипяток, — напоминание, на тот случай, если Мирра сильно закопалась в работу, но именно только-только снятый с огня напиток они любили хлебать поздними вечерами. Леон убрал с колен любовницы дорогую технику, на ноги набросил покрывало. У Мирры гон начинался на неделю раньше, и матёрый волк набирался терпения. Сознательно прожив бирюком всю жизнь, Леон знал, кого взял в её глубоком расцвете. Мирослава всегда была на расстоянии выстрела, на небольшом пьедестале. Женщина Вагнера, его правая рука. При этом это был не выбор Мирры, а её покорность жестокому вожаку. Леон знал, как была зачата Кира, и ненавидел Вагнера лютой ненавистью.       Из-за той же ненависти и гнева, док берёг Вика. Леон знал, кем вырастет этот самоуверенный, озлобленный, но одаренный волчишко. Старейшина поклялся, что ляжет костьми, но Бойко однажды станет вожаком салановской стаи. Леон стоял за спиной Вика тенью, подсказывал, не жалея советов, прикрывая, как только мог, не щадя шкуры. Доку наравне с другими Старейшинами открывалось многое, часто непроверенное и смутное, то, что нельзя выплеснуть сразу для понимания другим, непосвящённым. Да и не поймёт просто так без подготовки никто. Часто поступки Старейшин расценивались, как загребание жара своими руками.       Хранящие тайны семьи и волчат заводили редко, слишком большая вероятность подставить семью под удар или уйти глубоко в себя, а потом в лес. Хранящие часто искали тишины и ответов не среди живых душ. Леону снились сны, его ломало внутри сновидениями, и потом поутру, когда приходил в себя на измятой изорванной кровати, док сидел в оцепенении около часа. Сейчас у Мирры хватало сил удержать, обнять до хруста, оседлать, когда он начинал рычать и проваливаться в темноту. Волчица терпела медвежьи тиски выплывающего из морока любовника… уже любимого… согревала на груди, как маленького. Мирра знала о подобных приходах, но не видела воочию. Потом Леон купал в нежностях: от массажа до глубоких долгих ласк. Волчицу тоже нужно было отогреть, сколоть ледяную кольчугу.       Леон плохо помнил, как вдруг посреди всеобщего безумия гона, захлестнувшего Салан, напротив него появилась точёная фигурка Мирры. Когда Вагнера обезвредили, с прекрасной женщины словно спал венец безбрачия. Её аромат ударил наотмашь и лишил воли. Взрослые оборотни и не поняли, как сначала слились душами, а потом, исступлённо целуясь, вспомнили, как это: сгорать от страсти. У Леона были подруги в основном из нетребовательных вдов, а у Мирры отпали вопросы, почему волчицы от двадцати и выше проходу доку не давали, пытаясь если не окольцевать, так хотя бы очаровать. Мужская баня ведь от женской была раздельно, да и Леон всегда вёл себя слишком спокойно для здорового, холостого мужика — не гулял направо-налево, не кусал холки, хотя умел и мог. Но Мирра привела к себе в объятия и заставила потерять ключи. Да и Леон выхода не искал. Он смотрел на неё, и тело ломило от желания.       Сейчас Леон и Мирра сидели, тесно прижавшись, пили чай и смотрели на огонь. В соседней комнате спали на общей кровати три пухленькие внучки, три искорки позднего счастья. Девчонки бегали во сне по прекрасным полям — дед за этим следил внимательно, дурные видения отгонял пинками, зажигал побольше звёзд.       — Почему ты не объяснил Дану весь умысел? — волчица положила голову на плечо Леона.       — Расскажу, когда найду последний фрагмент.       — А пока… тебя считают великим махинатором, — она поджала губы, испытывая жгучую обиду.       — Пусть. Вик уже начал понимать и начал действовать. А Дан, он ещё слишком уязвим… как и живуч. Я не позволю, чтобы с ними хоть что-то случилось. Так уж вышло, что тут в Салане сошлось несколько путей и древних заклятий.       Мирра хлебнула, обжигаясь и этим отрезвляясь.       — Мы заслужим покой, Лео? — она сплела пальцы их рук.       — Обязательно, девочка.       Леон всё продолжал смотреть в пустоту, и мало кто знал, что пустота в ответ смотрела на него, злобно скаля свои клыки, то затихая, угрожая издали, то подходя всё ближе. С того момента, как Дан приехал в Салан, тьма стала оживать, и это не могло принести ничего хорошего оборотням, но идти против природы и пытаться разделить эту парочку было бессмысленно. Невозможно разделить то, что стало единым целым. Леон понимал всю серьёзность положения, но пока не был готов открывать правду. Нельзя было применять заклятья в том месте. Опрометчиво! Глупо! Опасно! Но обратный отсчёт уже пошёл, и этого не изменить, остаётся гадать, сколько у них осталось времени. Дан       Весь негатив, что нам пришлось хлебнуть за такой короткий промежуток времени, оставил неизгладимый отпечаток. Как клеймо. Даже больше. Он изменил нас, и точно не в лучшую сторону.       Наблюдаю, постепенно расслабляясь, как Бойко кружит по дому. То, матерясь, собирает футболки по всей комнате, то потом с тем же энтузиазмом пытается понять, какие из них его, если все они поношены мной. Нет, я таким образом не мечу, просто в его одежде свободнее, и в отличие от моих брендовых синтетических футболок, он предпочитает натуральные ткани, а они мягче. Кажется я старею… Скоро дойду до того, что трусы-парашюты — это круто, и подштанники под ватники тоже ничего. Чур, меня!       Вик продолжает копошиться на кухне, гипнотизирует чайник, будто если на него смотреть, он закипит быстрее. Кажется расслабленным, но это только кажется. Он размышляет, а я думаю о том, что у Вика сейчас в мыслях. Это даже забавно.       Перебираю в руках чётки, уже не помню откуда их привёз, может они служат оберегом? Мысли мои сейчас далеко. Кира наконец расшифровала мою кровь. Как я и думал — ничего хорошего. Точнее мне неплохо, весь тот химический пиздец, что в меня вливали то с подавителями, то с усилителями, сделал её невосприимчивой к любого рода вмешательствам хоть со стороны людей, хоть со стороны нечей. Этакий растворитель. Это потрясающе, и одновременно вызывает страх.       Кровь Бойко только усилила эту функцию. Вот почему я не сдох тогда в лаборатории мучаясь от ломки, почему выживал каждый раз, когда гибли пацаны из моей же экспериментальной группы. Их попросту заранее прокапывали, чтобы после выполнения операции они умирали и зачистка не требовалась. А я, сука, живой.       Результаты исследования хранились там, где работает Кира, и уж если твари, что напали на Салан, числятся там, то добраться до доков крысам не составило труда. Там они нашли нужное им вещество. Но в той концентрации, что есть у меня, оно не особо пригодится в военных целях, разве что как антидот для высших чинов, если каким ядом травить начнут. Они нашли там кровь Вика. Не могли не найти. И захотели его. Я снова его подставил. Снова!       На эмоции рву чётки, бусины падают на пол и разлетаются. Упрямо смотрю вниз, изображая, что озадачен, пытаюсь их собрать, но нервяк делает пальцы непослушными, и эти мелкие бесятины откатываются ещё дальше.       Вик подходит вплотную, присаживается на корточки, не злится, смотрит спокойно, как смотреть должен лет в сто шестьдесят, уже разменяв два века.       — Ну, допустим, я почти поверил, что они порвались сами, — выдыхаю тяжело, нервно, этого хрен наебёшь, а иногда так охота…       — Почему почти?.. — откладываю нить, оставленную в руке, и сажусь ровнее. Улыбаюсь. Не могу этого не делать, когда Бойко сидит почти на коленях передо мной. Я бы и рад не опошлять даже откровенный разговор, но это сильнее меня. Начинает улыбаться следом.       — Потому что у тебя даже при минус тридцать на ветру руки не дрожат, когда ты целишься, Дан.       — Это профессиональное.       — А тут какое?.. — ухмыляюсь ещё шире, рифмуя окончание слова, Вик прикусывает губу, всё ещё пытается сохранить серьёзность, но выходит паршиво. Наверное, за всё это время мы научились ценить минуты спокойствия, пока рядом, и не тратить их на нервотрёпку.       Он делает всё правильно и не задаёт вопросов. Встряхивает плечами, скидывая морально этот груз, зная наперёд, что если бы я сам не смог его вынести, то поделился бы с ним. Правда, хозяйственность его на этом заканчивается, чайник остаётся брошенный и забытый, убираться бесполезно, ведь завтра я верну творческий беспорядок строго по своим местам. Нет, ну ладно он сосну «обстромить» может, мне же тоже надо как-то метить территорию, чтобы все сразу понимали, куда пришли. И нет, не в срачельник. А в творческую атмосферу!       Уже ближе к ночи Виктор сидит над планшетом на кровати, уткнувшись в него и не отрываясь ни на секунду. Всё вроде бы встаёт на свои места, очередной пиздец пройден, и пусть это не конец, но мы всё равно уровень одолели. И опять пройдём, ибо на роду у обоих написано крупными буквами: «Хрен вам, а не спокойная старость». Может, это и хорошо. В противном случае мы в излишнем покое и тишине или поубивали бы друг друга, или затрахали. Второй вариант мне нравится больше, именно поэтому неслышно подкрадываюсь со спины… Ухмыляется, но сидит, не двигаясь: ну да, к волку подобраться сложно, но мог бы подыграть, в конце-то концов.       Устраиваюсь за его спиной, колени прижимаю к бёдрам, обнимаю за пояс и утыкаюсь губами в теплую шею. Вик всё ещё продолжает читать сводки управления, ищет: не вышли ли на его след. И хоть в открытую мне не говорит, что сделал, и так знаю, одной тварью стало меньше, чему я просто рад. Но чтение не входит в мои планы от слова «совсем». Поэтому медленно веду руками от живота Бойко к груди, прижимаюсь к тёплой коже, тут же покрывшейся мурашками, повторяю маршрут, губами, грею между лопаток, обтираюсь лицом, прихватываю зубами, сдавливая сильнее, когда реакция задерживается, в отличие от эрекции.       — Ты сверху, или я? — слышу немного задумчивый голос перед собой, и от радости чуть не пизданул, что «Я!» — не часто мне такие бонусы падают, но вовремя вспоминаю, что хотел вроде бы не этого.       — Заткнись и глаза закрой, — хлопаю по планшету, тот падает на пол с болезненным глухим стуком.       Бойко нехотя, прям из-под палки, закрывает глаза и откидывается назад. Он сам не понимает, насколько напряжён. Эта внутренняя блокада не даёт ему снова задышать полной грудью, я это чувствую, но методы решения проблем у меня консервативные: если не хочешь — заставлю.       Я прижимаю его к себе, ладонью придерживая голову, и закрываю глаза окончательно, положив на них пальцы. Вик дышит глубоко, сам не понимает, привыкший находиться рядом в зоне комфорта, сейчас испытывает стресс, не от близости, а от невозможности принять её полностью. Хмурит брови, понимая, чего хочу. Что так жизненно необходимо нам обоим.       — Расслабься, — повторяю уже мягче, губами очерчивая скулы, развернув его голову немного вбок, облизываю кадык и оставляю на нем тёплый поцелуй.       Не надо придумывать рецепты, тела сами знают, что им нужно. Поэтому ласки спускаются всё ниже, сначала огладив напряжённые бёдра, надавив, вынуждают из позы по-турецки сесть удобнее, согнув ноги в коленях и развести их в стороны. Вику тяжело открываться так, виной тому воспитание, образ жизни и мышления, и уж точно не комплексы. Поэтому действую осторожно, не ломая, а направляя.       Ладонь ложится на бугор в штанах, сжимая, приглаживая затвердевший член. Убедившись, что меня не собираются отталкивать, запускаю руки под резинку штанов, находя тёплую плоть, и плотно беру в кольцо. Делаю пару первых движений, в это время засосом метя смуглую кожу возле ключицы. Время растягивается, как расплавленная на жаре жвачка, оно кажется сходит с ума, потому что торопиться нельзя, и приходится делать всё медленно, а выдержка уже на нуле.       Вик дышит сладко, так волнительно-чувственно, разве что сжатая в кулак по бокам от меня простынь не вяжется с его состоянием.       Выглаживаю его всего, от колен до макушки. Везде, где могу достать, оставляю влажный след поцелуя. Вхожу во вкус, распаляюсь, собственный член уже колом, болезненно сдавленный штанами, но не могу себе позволить даже снять футболку. Это всё испортит, Вик должен чувствовать только себя, а не исполнять мои потребности.       Он дышит всё чаще, уже не сдерживается, грудь ходит ходуном, и оглушающе колотится сердце. Ему нужно ближе, и я прижимаюсь сильнее, крепче беру в кольцо рук, сковав над локтями и прижав его же руки к бокам. Много хочу. Вырывается и вцепляется пальцами в меня. Облизываю руку, обвожу по головке, размазывая слюну, теперь ладонь скользит увереннее. Поджимая пальцами под ободком, обвожу большим по кругу и снова вниз, загребая поджавшиеся яйца, подкатывая их к стволу, выпускаю, возвращаюсь наверх, уже чувствуя, как становится влажно…       Рывки постепенно ускоряются, особенно, когда Вик ёрзает, сводит колени, пытается остановить меня, запрокидывает голову и прикусывает губу. Он открывает глаза в тот момент, когда я понимаю, что если он сейчас не вернётся ко мне, то я просто сдохну: от передоза, от тоски, от недотраха, от всего сразу. Будто кислород в герметичной комнате уже на нуле, а я не уверен теперь, кто именно из нас больше нуждался в такой терапии. Вик поднимает свои пушистые ресницы и смотрит так возбуждённо-горячо, так доверчиво и в то же время даже не пытаясь сопротивляться или забирать инициативу, развратно-доступно и одновременно доверчиво. Теперь закрываю глаза я, чтобы хоть немного перевести дух, всего на мгновение, и снова это насилие глаза в глаза.       До изнеможения, до скулежа, и струями льющегося по вискам пота, до искусанных губ и слетевшего в хлам дыхания.       Пока моё сердце останавливается, кисть двигается быстрее, под тканью штанов рывки скомканные, одежда мешает. Но на ограничения уже плевать, ведь я вижу, как закатываются и темнеют его глаза, как для поцелуя тянутся губы, но не позволяю смазать момент, закрывшись… Хочу видеть его кончающим, бьющимся в оргазме, хочу видеть, как сливает на пальцы сперму, а я размазываю её тут же по стволу, видеть его учащенный пульс в вене, припухшие губы и этот всепозволяющий взгляд, от которого становлюсь пьянее, чем от алкоголя. Ускоряюсь до того момента, пока Вик не выгибается в пояснице, весь каменеет, замирает на мгновение, плоть в моей руке дёргается, а после тугими толчками тёплое семя брызгает мне на пальцы.       Сказать, что мне полегчало?.. Ничего не сказать. Волчара в шоке, хлопает ресницами и тяжело дышит ртом, развалившись на моей груди, не может даже подняться. Полностью обессиленный, расслабленный, он сейчас будто не здесь, парит где-то высоко, поэтому прикрывает глаза и улыбается, сделав губы трубочкой.       Быстро чмокаю, укладываю его на лопатки и иду в ванную. Пара рывков и меня пополам складывает от болезненного оргазма. Член не просто изнывает, он реально болит, и кончаю скорее в терапевтических целях. Морально-то я уже давно… того. Меняю мокрую одежду, споласкиваю руки и лицо. Сейчас не до секса. Сейчас важнее просто быть рядом, поэтому в надежде, что Вик задремал, разнеженный, крадусь по коридору…       — Так кто сверху, ты или я?.. — родной голос тормозит меня капитально. Нет, я все-таки его испортил…       Грёбаная зима никак не хочет кончаться. Я всерьёз начинаю беспокоиться, а хватит ли солнца, чтобы растопить все эти горы снега. Календарь выкинул, он всё равно пиздит, что почти весна.       Салан снова ожил. Молодняк носится на тренировках, ведь несмотря на полученный с боем иммунитет для стаи, дающий нам полную неприкосновенность и позволяющий мигрировать по своему желанию, вожак не даёт расслабляться. Не те это нечи, чтобы жить в мире. Война у них в крови. Хотя мне куда ближе наблюдать, как бесится мелкота.       Вик развалился в меховой шкуре и балдеет в снегу метрах в двадцати от меня. Все щенки, которые смогли его найти, видимо решили бросить вожаку вызов, и теперь рычат, грызут его за уши, виснут на хвосте, пищат и катаются по нему как по горке. Такое позволено только детям. Вик тащится, а как по мне, так пора сокращать поголовье оборотней, а то затопчут вожака. Словно в ответ на мои мысли он отрывает морду от снега и ведёт ушами. Чувствует мои «преступные предложения» и, почти уверен, усмехается в усы. Это его семья, и я сей факт принял.       Трое их представителей…тельниц, кстати говоря, сейчас сидят на мне. Славкины дети облюбовали менее волосатого меня. Одна уснула на моих руках, свесив лапы, вторая — повиснув на ботинке, почти дожевав его шнурок, а третья удобно устроилась на голове. Надо гному намекнуть, что кормит их Кира на убой: девчонки упитанные, не ущипнёшь, а если попробую, дядя Вик на жалобный скулёж уже врезается носом под коленку. Нет, они сами просили сказку, а я у себя нашел только инструкцию к АК47. Теперь знаю, как без особого труда усыпить детей, главное читать медленно и с выражением. К весне решил их подстричь по-модному. Интересно, Кира сильно будет орать?..       А что с моей семьей, кстати?..       Прислушиваюсь к себе. Трое девчонок на моих руках, Славка, и конечно — Вик. Кира не стала мне близка, да я и не собираюсь многих любить, потому что это так принято или кому-то надо, но всё ещё впереди, и кто знает, когда задницей повернётся. Я и детей-то особо не люблю, а этих принял. И дом, как Вик и обещал, он мне построил. Правда, фундаментом стал сам, ведь как было прежде, так и сейчас, я не стану привязан к месту, а вот к человеку — да. Это удивительно, и так же сложно. Отгоняю от себя философские мысли, но они возвращаются вновь.       Крепко задумавшись, прикрываю глаза, прислушиваюсь и слышу вдруг в висках собственное спокойно бьющееся сердце. Его мерные удары, а раньше оно на адреналине, вечно в бегах, как и я, а сейчас… Сейчас фоном, чуть тише, не обгоняя, а на полшага позади, словно топая за спиной следом, я слышу удары… ещё одного. Прислушиваюсь всё сильнее, и слышу всё отчетливее. Под кожей холодеет, от удивления не могу пошевелиться и несмотря на холод обливаюсь холодным потом. Поворачиваюсь на вожака, он уже навострил уши.       — Бойко! — даже мне собственный голос кажется истерическим, аж стыдно стало. — Я два сердца слышу или с ума схожу?! — Вик склоняет голову вбок, и его уши падают вправо. — Какого хрена?! Я залетел, что ли?!!!       Где-то сбоку слышу дикий ржач. Это Леон, следом Славка, потом Кира и Мира, и если женщины хотя бы пытаются сдерживаться, то эти два прошареных коня — нет!       А мне страшно. Мне, пиздец, страшно! Что я за неч такой: всё ж через жопу! Опять этот шаман чего-то намудрил, да?! Меня же не глючит? А может демон вернулся?! Уж лучше демон!!!       «Дан…» — голос в себе окликает, мне кажется, что он мой, но мысли точно не мои. Поворачиваюсь на Вика, тот смотрит в упор и мне кажется даже немного смущается. «В тебе бьётся моё сердце», — тем же шёпотом, только теперь острее до боли в горле от невозможности сглотнуть или сделать вдох: «Оно теперь твоё!»       Всё… Пиздец… Доигрались… «Это только начало…»