Да, сэр!

      Ночной автобус уносил Кейт всё дальше от Уэст-Пойнт. Долго она вглядывалась в огни удаляющегося города, прильнув лбом к холодному стеклу, пока слабый свет фонарей окончательно не скрылся за темнотой междугородней трассы, окружённой силуэтами деревьев по обе стороны. С каждой минутой она стремительно приближалась к дому, но это почему-то не вызывало радости. Мэри, маленькая Мэри ждала её, чтобы наряжать ёлку, Кэтрин обещала приготовить традиционный рождественский пирог с яблоками и корицей, а отец дал слово обеспечить Кейт доступ к закрытой тренировочной площадке Воронов. Ещё месяц назад кадет Кейн вряд ли смогла бы придумать для себя Рождество лучше, но теперь всё это казалось лишь повинностью, которую она пообещала своей семье.

***

      Тиен уехала рано утром на следующий день, и Софи осталась в тишине, долгожданной, такой редкой за последние полгода. На её столе рядом со стопкой изрядно потрёпанных книг лежал свёрток от Кейт и так непривычно там выделялся, что взгляд постоянно стремился к нему. София же стремилась направить его в окно, книгу, читать лекции, разглядывать цифры в лабораторных или контрольных, но нет-нет, он всё равно возвращался в столу, скользя по переплетениям зелёной ленты.       Не привыкшая получать подарки, Софи положила его на стол, как только Кейт шагнула за порог комнаты, и так ни разу и не решилась прикоснуться ещё раз. Долго наблюдала с расстояния, а потом, отложив очередную тетрадь в стопку к остальным, протянула руку и тронула пальцами шершавую, шуршащую бумагу, покрутила ленту, понюхала и даже немного потрясла над ухом. Не столько в ней было радости или предвкушения, сколько желания исследовать, недоумения — почему Кейт принесла ей что-то? — и немного чувства вины. К своему стыду, она даже не задумалась о том, что стоило бы подготовить подарки к Рождеству. А даже если бы задумалась, вряд ли смогла бы позволить себе что-то кроме бесполезных дешевых сувениров.       С очередным прикосновением к острому уголку бумаги Софи даже рассердилась, сунула подарок подальше в ящик стола и решила непременно вернуть его, как только Кейт вернётся. Но что бы она ни придумывала себе, как бы ни защищалась от незнакомого чувства симпатии, всё сильнее хотелось верить в искренность зарождающейся дружбы. И странный крафтовый свёрток вновь вернулся на стол.

***

      В Рождественский вечер в гостиной семьи Кейн накрыли традиционный стол. Миссис Дэвис с самого утра колдовала над закусками и своей коронной индейкой, а Кэтрин — над обещанным пирогом. Кейт с Мэри развешивали по еловым веткам шары и расставляли искусственные свечи. Тёплый свет от паутинки маленьких лампочек сквозь лёгкую тюль на окне озарял большую комнату, проникал сквозь тонкое стекло бокалов, бликовал на поверхности пустых тарелок. Прямо по центру над аркой входа притаилась ветка омелы, изысканно переплетённая с красно-золотыми лентами.       Окружающую обстановку Кейт находила уютной, отмечала, как приглушённое освещение наполняет обыкновенные вещи волшебством, как тепло и счастливо улыбается отец, заглядывая в двери, как звонко смеётся Мэри, как лукаво она поглядывает на омелу, как эти взгляды из маленькой девочки превращают её в девушку, наполняют взгляд игривыми бликами. И всё вокруг находилось в некоторой гармонии, перекликалось, резонировало в общей мелодии семейного Рождества. Только Кейт сама себе в этой музыке казалась отвратительно расстроенным инструментом, который, вне сомнения, стремился к общему ритму, к общему такту, но всё чаще опаздывал со вступлением или, вообще, играл что-то мимо нот.       В минуты долгих пауз мысли сначала были беспорядочные, нестройные, но потом Кейт удалось внятно осознать общую нить, которая их связывала, — желание. Ей отчаянно хотелось показать Софии ёлку и мягкий свет гирлянды, Мэри и миссис Дэвис, хмурый Готем и своего мощного спортивного красавца — себя. Хотелось показать Софии себя, вовсе не ту Кейт, зажатую пространством и правилами академии, иную — свободную, стремительную, даже отчасти дерзкую. И вместе с желанием приходила неизвестно откуда взявшаяся уверенность, что они бы непременно поладили.

***

      Оставшиеся в кампусе кадеты в Рождественский вечер собирались в буфете. София же собиралась провести Рождественский вечер в своей комнате. Ощущение полной свободы от каких бы то ни было обязательств опьяняло. Одиночество оказалось удивительно уместным. Не нужно было помогать приёмной матери на кухне, поддерживать болтовню за столом, что-то желать соседям. В прекрасном расположении духа Софи сходила на ужин, воспользовалась совершенно пустой душевой и, завернувшись в одеяло потуже, собралась было погрузиться в художественный мир приключений, но взгляд вновь зацепился за инородный свёрток на совершенно пустом письменном столе. Затем скользнул к часам на стене, и снова, но уже чуть нахмурившись, вернулся к свёртку.       «Открыть в Рождество!» — зазвучало в памяти голосом Кейт, но ведь… Уже, можно сказать, и Рождество?       Несколькими несмелыми шагами Софи приблизилась к столу, взглянула на часы ещё раз — до двенадцати оставалось ещё полчаса, но вечер уже можно было назвать Рождественским, убеждала она себя. И убедила. Ловко тонкие пальцы потянули за ленту, освобождая стянутую бумагу, и несмело развернули, начиная с уголков. Под бумагой оказалось что-то мягкое, и ещё одна небольшая коробочка с другой, уже атласной, лентой. Волнительно забилось сердце, замедлилось дыхание — как будто сквозь сонную пелену Софи наблюдала за тем, как её руки разворачивают и расправляют на столе мягкий белый джемпер с высоким объёмным воротом — однотонный, без дурацких оленей или звездочек, из пушистой, совсем не колючей, шерсти, и, очевидно, дорогой, из таких, которые София могла, разве что, рассматривать в блестящих витринах. К вороту булавкой был пристёгнут минималистичный светлый ярлык с неизвестным девушке брендом, а к нему — степлером пришпилен небольшой лист бумаги, на которым неровным беглым почерком читалось: «Как зимой в Уэст-Пойнт — это вот такой джемпер.»       Улыбка поднималась изнутри абсолютно звенящей, искренней радостью, и когда коснулась губ, Софи, наконец, смогла оторвать взгляд от букв и потянулась за другой маленькой коробочкой. А открыв её, захотела, как минимум, ущипнуть себя, да посильнее, уж слишком происходящее напоминало сон. Хотя вряд ли, вообще, её сознание было способно на такие сны. На белоснежной подушечке под крышкой серебрился крохотный кулон в форме, заснеженной блестящей крошкой, еловой веточки.       Это всё было ужасно неловко. Незаслуженно. Отвратительно дорого. Хотелось почему-то одновременно спрятать и показать всем, как красиво. Не принять, вернуть Кейт, как только она вернётся, и в тот же момент немедленно надеть на себя, убеждаясь в идеальном совпадении шерстяной белизны и кожи цвета кофе с каплей молока. Закрыть, убрать, сунуть на самую дальнюю полку, но смотреть, смотреть, не отрываясь, с каждой секундой убеждаясь, что это для неё. Но особенно явно Софи удалось уловить огромную, искрящуюся внутри, радость. И такое же огромное сожаление, что ни разу за полгода она не осмелилась спросить у Кейт номер телефона.

***

      Зимний Готем выглядел ещё более унылым и серым, чем когда бы то ни было. Солнце почти не заглядывало в город, а по утрам на улицах лежал такой густоты туман, что поездку к океану день за днём приходилось откладывать. Почти всю неделю после Рождества Кейт провела с отцом на работе. Всё, происходящее в штабе, волновало и будоражило — ей удалось поработать со связистами, до мельчайших проводков изучить безопасность серверной и один раз даже убедить отца позволить патрулировать улицы во время концерта на площади. Всё, что не вписывалось в работу Воронов, — казалось блёклым и неинтересным, растягивало время, провоцировало считать дни до возвращения в академию.       Кейт буквально разделилась надвое. И прекрасно знала, как нужно с этим справиться, вернее, где. Поэтому в один из выходных дней, едва дождавшись, когда густая влажная дымка осядет и застелется по дорогам, выскользнула из дома, трепетно сжимая локтем, натёртый до блеска, чёрный карбоновый шлем, и уже через пару минут, вдавливая ручку газа, неслась на то побережье, которое всегда становилось спасительным.       Ветер с океана распахивал полы кожанки, надетой совсем не по погоде, трепал отросшую чёлку, заметно снижал скорость приближения к кромке воды, но почему-то совсем не выдувал мысли. Снова. Снова хотелось показать его Софии. И ветер, и воду, и идеальную, неистоптанную гладь светлого песка. Вода была величественна и спокойна. Кейт на её фоне — ничтожно мала и не на шутку взволнованна. Непривычным, странным было вдруг обнаружить, что она… Скучает? Разве? Слово легло на язык горечью. Никогда, сколько Кейт помнила себя, оно не касалось живых людей. Никогда не лишало её чувства пустой свободы. Никогда… Не было настолько тёплым и не безысходно отчаянным, не больным, а вполне полным желаний. Касающихся вполне конкретного человека. Конкретной девчонки цвета Рождественского какао, с почти чёрными, невероятной красоты глазами.       Голова упала в колени под тяжестью осознания. И тут же пугающие до этого желания сложились одно к одному. Живое чувство требовало немедленных действий. И Кейт слишком хорошо знала, что бывает, если не действовать.

***

      Удар на выдохе, вдох. Ещё удар, глубокий вдох. Удар, удар, удар. Груша инертно раскачивалась, то и дело норовя дать сдачи. Но ловкости Софии было вполне достаточно для того, чтобы избегать ответных. Дыхание было тяжёлым, но до малейшей порции воздуха выверенным, она точно знала, когда и сколько вдохнуть, рассчитывала силу удара пропорционально и контролировала каждое движение после, чтобы не сбить ритма. Грудь вздымалась на каждом вдохе и сокращением диафрагмы сжималась на каждом ударе. Пустой зал она наполняла сдавленными, шумными выдохами и звонкими звуками шлепков о плотную кожаную поверхность снаряда. Подкрадывающаяся усталость приносила спокойствие и ощущение полного удовлетворения, жжение в мышцах одобрительно подстёгивало выжимать ещё, ещё, максимум себя до предела возможностей.       Увлечённая борьбой, Софи полностью отключилась от реальности. Она никого не представляла на месте груши, ни о чём не думала и совершенно не заметила на себе восхищённого взгляда Кейт, которая бесшумно появилась в дверях, которая точно знала, в каких именно дверях стоит появиться, когда не нашла Софии в её комнате. Блестящими от восторга глазами она жадно выхватывала каждое резкое движение. Влажная кожа бликовала под светом ламп, проявляя по очереди каждую из множества мышц. Маленькое, но крепкое тело девчонки отвечало на каждое её требование с хирургической точностью. Ни одного промаха, ни одного лишнего движения. Хотелось наблюдать за ней как можно дольше, срисовать глазами каждую мелочь, запомнить. Даже ритм дыхания как-то подстроился под шумные выдохи Софии, чтобы не выдать наблюдателя. Или он вовсе замер?       Поддавшись секундному желанию, Кейт оказалась в опасной близости несколькими крупными шагами, перехватила сосредоточенную на тренировке девчонку поперек талии, — долго училась этому захвату со спины, — и, перевернув её через себя, уронила на мат, усаживаясь сверху. Даже руки успела прижать над головой, воспользовавшись невниманием противника. Софи не успела сообразить, не успела блокировать. Глаза её стали огромными, а мягкие губы беззвучно приоткрылись в удивлении. Очень близко.       Несколько секунд досталось Кейт в награду за нечестное нападение. Несколько секунд на то, чтобы не только смотреть, но касаться. Держать руки, слышать дыхание, вдыхать полной грудью горячий пряный запах тёмных волос, чувствовать каждый удар беспокойного сердца. Да, она определённо была готова проехать ещё десяток путей из Готема, и, совершенно точно, сделала бы это на несколько дней раньше, если бы могла хотя бы предположить, что получит в качестве награды. Хотелось прижаться к приоткрытым губам немедленно, воспользоваться удивленной беспомощностью в почти чёрных глазах. Слизать капельки соли на шее, почувствовать вздымающуюся тяжело грудь своей. Но удивлённое лицо Софии вдруг стало лукавым, а губы растянулись в широкой улыбке. А в следующую секунду Кейт ощутила мат своими лопатками, оглушённая мягким смехом.       — Я тоже рада видеть тебя, Кейт Кейн, — парировала Софи, блокируя ответный выпад.       — Один — один, — Кейт прохрипела в ответ, обнаружив, что голоса в горле почти не осталось.       — Только не говори, что ты зачитала нападение со спины! Это… — Софи, наверное, хотела сказать «нечестно», но не успела, потому что снова оказалась в положении поверженного.       — Я же сказала, один-один, — улыбнулась Кейт уже с высоты своего роста, протянув раскрытую ладонь Софии.

***

      — Почему ты вернулась раньше? — вдруг поинтересовалась Софи, задумчиво обводя пальцем кромку вечерней порции кофе.       Благодарности Кейт, как и ожидалось, приняла сдавленно. Только улыбалась, разглядывая на Софии свой подарок. С особой тщательностью она выбирала и модель, и цвет, жутко волновалась, но даже предположить не могла, насколько идеально объёмная мягкость джемпера подчеркнёт девичью изящность. На скомканные извинения Софи об ответном подарке, она лишь фыркнула и лучшей благодарностью обозначила объятья. А когда тёплые руки робко оплели шею, поняла, что облажалась. Потому что желаний вдруг стало стократ больше.       — Если скажу, что соскучилась, поверишь?       Глаза на миг блеснули золотом, заставляя сердечный ритм ускориться.       — Нет, — улыбнулась Софи, тут же спрятав взгляд в кружку.       — Тогда придётся не говорить, — вздохнула Кейт. — Хочу взять несколько дополнительных тренировок у Уокера.       — О, я могла бы… Ну… Составить компанию, если ты не против.       — С удовольствием окажусь сверху ещё пару раз, — едва скрывая раскрасневшиеся щёки, усмехнулась Кейт.       И этого было мало. Ничтожно мало, особенно после того, как позволила Софи оказаться слишком близко, сама сократила дистанцию, поместила девчонку в особенно уязвимый, недоступный никому, угол собственного сознания. Но готовность действовать не отступала и совершенно не давала шансов на поражение.       Тем вечером, вернувшись в свою одинокую студенческую комнату, Кейт засыпала, ощущая себя совершенно счастливой. Софи же долго крутилась в кровати, взбудораженная неожиданностями прошедшего дня, крутила между пальцами тонкую цепочку на шее и едва ли понимала, почему так отчаянно хочется улыбаться.