месяц

       Восемьдесят три. Ровно восемьдесят три звезды на потолке в комнате Джонхана. Он пересчитывает их не меньше чем три раза за ночь, в которую не работает. И почему-то почти всегда сбивается на тридцатой либо тридцать первой. Потом все равно упрямо продолжает, вытягивая руку и скользя пальцем от одной звезды к другой, тычет в них бессовестно, а сердце все ноет, трепещет и мечется в груди. Воет и бьется о стенки, словно птица загнанная в клетку.        У Джонхана от запястья вверх тянется ряд рубцов, ровно двенадцать. Уродливые, портящие кожу, и, иногда, если Джонхан отпускает себя, они краснеют, как будто говорят, что рана под кожей все еще живая. Джонхан знает, что живая, чувствует, его ведь, внутри него ведь. Только вот смысл в этом. Все равно болеть не перестанет.        Дойдя до тридцать первой, Джонхан сбивается. Его рука падает на кровать, обессиленная, потому что была в поднятом положении довольно долгое время и теперь онемела. Джонхан хочет онеметь также, чтобы не ощущать эту пустоту внутри. Все бы застыло, перестало двигаться, и он бы, наконец-то, сделал свободный выдох. Без слез, страха и готовности умереть. Джонхан умер еще в первую ночь, когда появился рубец. Он сошел с ума тогда, оттолкнул всех своих когда-то друзей, рассорился с родителями, забрал документы из университета. Закрылся в себе. Ушел. Джонхан в ту ночь перестал жить.        Он жмурит глаза, сжимая футболку на груди, и ощущает как мокнут от невыплаканных слез ресницы, но не позволяет себе плакать. Говорят, что после десятого рубца перестаешь чувствовать боль — вранье. По крайней мере, в случае Джонхана это не сработало. Джонхан особенный в плохом смысле этого слова. Хорошего в нем осталось мало, только его доброта к людям. Хотя он знает, что если умрет в один день, никто его вспоминать не станет. Почему-то плохие поступки люди помнят дольше, чем хорошие.        Он поднимается с кровати резко, перед глазами темнеет от нехватки сил и еды, но он уже научился справляться с этим, поэтому хватает свою толстовку со стула, и быстро выходит из комнаты, хлопая дверью, будя своего соседа. Сосед у Джонхана тоже немного сумасшедший, поэтому они друг друга хорошо понимают и не лезут в душу. Каждый страдает в своем углу. И каждый живет со своей болью, как умеет.        На улице холодно, Джонхан в пижамных шортах и легкой майке. Толстовка, накинутая на плечи, совсем не помогает. Он идет до парка, ложится на одну из лавочек, вдыхая приятный осенний запах листвы, и ощущает себя намного лучше. Границы клетки расширились, и сонливость накрыла его, утягивая в царство Морфея. Джонхан засыпает на этой лавочке не в первый, и он уверен, не в последний раз. Это было единственное место, где он не ощущал себя разбитым. — Просыпайся, — знакомый голос, и мягкие прикосновения рук к волосам будят Джонхана. — Доброе утро, солнце.        Утренний свет слепит, и Джонхан хмурится, принимая сидящее положение. Тело ломит, но терпимо, ведь ему удалось отхватить несколько часов сна. — Доброе, — хрипит Юн, выгоняя сон из своих глаз. — Ты поздно сегодня, — подмечает он, взглянув на наручные часы полицейского. — Там пьяный на другом конце парка был, — объясняет Сынчоль. — Пришлось ехать в участок с ним. — О, — тянет Юн. — Так я не особенный. — За исключением того, что ты не пьяный, — поджимает губы Сынчоль. — Тебе некуда пойти? Ты только скажи, я решу этого вопрос. — У меня есть дом, — заверяет его Джонхан, морщась из-за холодного утреннего ветра. — Я просто не могу спать в своей кровати. — А в парке, на жесткой скамейке в такой холод можешь? — Здесь я хоть дышать могу.        Джонхан познакомился с Сынчолем пять месяцев назад, когда впервые уснул на лавочке в ночь. Тогда у них произошла большая ссора, потому что Сынчоль подумал, что Джонхан пьяный и хотел забрать его в участок. После встречи по утру стали почти обычным явлением. Иногда Сынчоль находит Джонхана не спящим, а смотрящим в небо пустым взглядом, как будто там были все ответы на его вопросы. В такие моменты, Сынчоль видел его насквозь — разбитым, опустошенным и абсолютно потерянным. Он словно был ребенком перед Сынчолем, который сидел и ждал, когда кто-нибудь возьмет его за руку и отведет домой, в тепло и безопасность. — У тебя проблемы дома? — Пытается вновь Сынчоль. — У меня проблемы внутри, — отвечает Джонхан, прижимая ладонь к сердцу. — Вот здесь, понимаешь? Вся проблема вот здесь. Оно мне жить не дает, Сынчоль. Все кричит, мечется внутри, волнуется за кого-то, кто предал меня. Как будто я могу сделать что-то, как будто винит меня в чем-то. Да разве я виноват в том, что кто-то где-то поддается желаниям? Разве в моих силах остановить кого-то, кого я никогда не видел? — Я понял, — перебивает его Сынчоль, кусая нижнюю губу. — Пошли, я подвезу тебя домой, ты и так уже замерз.        Он помогает Джонхану встать с места, и даже открывает для него дверь машины. Юн смеяться хочет, потому что он впервые прокатится на полицейской машине, и ему почему-то всегда казалось, что подобное произойдет, если он убьет одного из своих постоянных посетителей в кофейне. Но вот он сидит рядом с Сынчолем, который о чем-то сообщает по рации. — Пристегнись, — просит он. — А что? Оштрафуешь меня? — Цокает Джонхан. — Если понадобится, то оштрафую, — серьезно отвечает ему Сынчоль.        Джонхан поджимает губы, пристегивая ремень безопасности. Он окидывает взглядом все доступное в машине, ничего такого интересного не было. Сынчоль, видимо, всегда работал один, что было странно, ведь Джонхану казалось, что полицейские всегда работают в парах. — Знаешь, несколько рубцов не повод убиваться, — говорит Сынчоль. — У тебя рубцы? — Интересуется Джонхан. — Нет. — Тогда ты не можешь говорить мне подобные вещи.        Добравшись до дома, Джонхан идет в душ. Ему сегодня на работу, радует лишь то, что ночью не придется лежать в кровати и пересчитывать несчастные звезды.