Колыбель пустого неба

Часть I/В моей пустоте Глава 1/Овен В аудиторию врывался ледяной ветер, раздувая старые застиранные занавески и принося с собой колючий запах свежести. Гроза собиралась и давала разрядку прямо над конусообразной крышей, пока зелёные кроны вековых тополей и берёз шелестели в безумных порывах воздуха, стегая стекла и витражи здания когтистыми ветками, вплетая в аромат свежести перед дождём ещё стойкий запах сочной травы и прибитой водой пыли. Решётки на окнах в эти дни распахивались, давая нам любоваться на хмурое небо не сквозь холодные и ржавые прутья. На терапии нам велели вести себя естественно, задавали бесконечные бессмысленные вопросы на мотив «какой твой любимый цвет?», заводили диалоги с каждым из присутствующих. " — Подмазываются. Уже через месяц выпотрошат одного из нас, как рыбу на разделочной доске. Нас здесь не лечат… — шепнула мне как-то черноглазая девица, проходясь кривыми крючковатыми пальцами по длинным смоляным прядям. Её очи напоминали мне старые огромные пуговицы, что пришивают на края воротников тёплых зимних бушлатов. В одном из таких в любое время года ходил охранник, всегда стоящий подле высоких железных дверей наших спален. Он и наблюдал наш разговор, зло поглядывая косыми глазами в нашу сторону. Через пару дней черноглазой девице назначили дополнительный час терапии с самим профессором, медсестры, или воспитательницы, говорили о её успехах. Она не хотела выходить из спален. Рычала, змеилась и кусала крепкие руки женщин, а глаза-пуговицы перестали отбрасывать внешние блики. После того как её силком выволокли из комнаты, я больше о ней не слышала. Наверное, ей стало лучше, и её отвезли домой. Дом. Я не помню, какой он. Девочки из спален часто делятся тем, каким было место в прежней их жизни. Что-то щебечут вечерами, в период времени меж ужином и коменданским часом. Эти разговоры мне не нравятся. Мне холодно, и страх накатывает лавиной серебряных камней, надавливая на затылок и плечи. Чувство невообразимой тяжести растягивается где-то в области груди, у него темно-синий отвратный цвет, жёсткая субстанция. Сложно объяснять, ведь даже при одном воспоминании язык прилипает к замороженой нёбе, руки выкручивает безумная судорога, словно кто-то перехватывает мои кисти и пытается сломать их. Я буквально вижу, как чьи-то пальцы разламывают мои тонкие косточки, и по ним растекается бледно жёлтая жидкость, смазка, скрепляющая давно мёртвые суставы. Все как и говорил профессор. В нас давно нет крови, и желтизна, что заставляет нас двигаться, работает как машинное масло. Я даже представила этот запах. И руки, руки. Все действительно так. Мне говорили, почему нельзя заикаться и вспоминать о доме. Кто-то привязывал мои несчастные руки старыми ремнями, раздевал моё тело до гола и подвешивал на тонких железных кольцах над огромной чашей с солёной водой. Бренное тело сырело, приобретало болезненный зелёный оттенок, и смазка вытекала из моих скованных рук на потеху мучителям. Я представила это со слов доброжелатилей, и мне показалось, что я вновь переживаю этот ад. Я не хочу домой. Я не хочу об этом думать. — Тебе нравится общаться со мной? — моего плеча касается тёплая рука, и женщина с мягкими алыми губами приветливо обнажает зубы, вопросительно моргая, хлопая пушистыми рядами ресниц. Она проводит с нами каждую терапию в этой аудитории. Почему-то дни бесед всегда выпадают на период начинающейся грозы. Я привыкла принимать это за знак доверия, распологающего нас к себе ближе. — Конечно. Я устроилась в самом конце кабинета, ближе к углу, куда не добирается холод и вечными лентами разливаются серые столбы пыли. Восседая в кривой позе лотоса и оглядывая улыбчивый образ женщины, мне нравилось то терпкое спокойствие, что впервые накрывало тело в столь ранний час. Утро редко несло за собой умиротворение, и складкие минуты неги в противовес будоражили сознание. Мне было тихо. Время терапии всегда истекло быстро, и мне нравилось представлять как меж пальцев растекается белый песок, унося в песчинках минуты. Покой и каменное состояние тела исчезли спустя дни. К часам бесед прибавился ещё один слушатель. За тонкими молочными веками скрывались два кобальтовых диска. Вечно закрытые глаза Овна нагоняли какое-то странное нетерпение. Я ерзала на месте, силясь заглянуть за те белые занавесы. Песчаные волосы сосульками ниспадали на её обтянутые тугой рубашкой плечи. Я как-то коснулась одной пряди, затем в страхе отпрянув к стене. На кончиках пальцев чувствовался разряд тока, а в груди зашипело нечто старое и забытое. Под веками двинулись глазницы, кажется, девушка собиралась что-то произнести, но словно на яву почувствовав уже жёсткий предупреждающий взгляд женщины с алыми губами, вновь замерла. Блеклый кобальт, что тщательно скрываем за немыми молочными занавесами, при одном взгляде зжирал душу. Затягивал в безликие оводы, губил неосторожного. Овен не открывала глаза, прятала тусклые камни. Об этом мне рассказал седой ливень, частый во время грозовой терапии. С того момента, мне любо было слушать в те дни только его.

*** — Ты не на хорошем счету здесь. — она взгромоздилась у самого окна, привалившись напряжённой спиной к белой стене, и откинувшись затылком на низкий подоконник. Вздох — и я вижу, что Овен внимательна ко мне. — Ты не любишь разговаривать? — мне казалось необходимым вытребовать хотя бы слово с бледных губ. С недавних пор женщина с алыми устами представала мне в жутком образе. Бутоны губ белее не казались мне красивыми, и словно были измазаны кровь. Я теряла к ней доверие, а слушать её сладких речей меня отучил ливень. Овен вновь выдохнула, и руки, крепко сложенные на мягкой груди, дрогнули. — Ты ничего не видишь? — вскинула я последний вопрос, и реакция последовала незамедлительно. Упрямый жест, и опустив подбородок девушка распахнула глаза, придвигая указательный палец к губам, призывая жестом к молчанию. Кобальт, истинный холодный диск, переливающийся в тусклой палитре оттенков. Я дёрнулась, вспоминая предупреждения ливня, но в миг рванула обратно, приблизив лицо к белому лику. В глазах, что должны были сожрать мою душу, оставив в реальности лишь пустую плёнку тела, без внутренностей, темнело то, о чем я позабыла в белых стенах. На дне омутов чернее ночи грелся разум, единственный сохранивший истинную форму среди безумцев.