Колыбель пустого неба

Телец. Вечером на улице витал запах персиков. Площадка на заднем дворе белого здания была выстлана зелёным ковром, издали напоминающим траву. Но ершистая поверхность отнюдь не была той мягкой сочной зеленью, что прорезается весной сквозь слои льда и грязи. Босые ноги неприятно кололо, а порой на пятках появлялись мелкие порезы. Под пристальным надзором мы бродили не ровным строем по малому кругу, нас составляло всего в районе дюжины человек, поэтому выбиться из общего хоровода без выкриков воспитателей было сложно. После долгих часов ходьбы, мы рассаживались по краям болотной подстилки, несколько десятков минут под счёт высокого санитара дыша глубокими и резкими вдохами, усиленно расправляя плечи. Рослый мужчина смотрел на нас с нескрываемой жалостью и презрением. Голубые безжизненные глаза отражали хмурые облака, плывущие над сводами крыш, а тонкие и сухие губы раз за разом сквозь улыбку выкрикивали счёт. До двенадцати и обратно. Мне казалось, он получает удовольствие от этого упражнения, каждый раз в упоении после пристального наблюдения за нами закатывая неясные очи, и уже простанывая злосчастные цифры. Злосчастные. Зло. Спустя время я научилась видеть некоторые вещи под другим углом. Я слушала редкий ливень, прислушивалась даже когда он шёл не по распорядку, не в день наших бесед. Крупные капли остервенело били по стеклам, а я внимала. И наконец поняла. Он врезался в прочные окна, приходил за мной, старался просочиться ледяным водами сквозь железные решётки, шептал журчанием мне то, о чем таят стены холодного здания. Я услышала, прикоснувшись к единственной тонкой струйке серебряной жидкости, и с того времени прекратила слепо верить сладким словцам профессоров и нянечек. Закрыла глаза, вникая в шумящее в грудной клетке синевой доселе отвратное мне чувство внутри, нащупывая бьющую где-то в пересохших венах жилку. Но не нашла правды, хотя продолжала в ущерб себе следовать примеру Овна. Она закрывала глаза ради спасения. Своего. Глаза — морозные кобальты действительно сжирали душу, как и поместили в свою чёрную зловонную утробу и моё сознание. Но спасением, та самая бездна и являлась. Овен не видела душ обитавших здесь людей, ограждая себя от их влияния. И ныне я тоже под защитой. Тонкой и хрупкой, возвращающей утраченое в ложной видимости здешнего дружелюбия сознания. Заставляя вспоминать, взламывать череп, и корчится от боли неё понимая, но все же возвращая прежний разум, то, что давно стало затерянным и забытым. Я не понимаю, что это. Но вспоминаю, знаю — в этом есть необходимость: вспомнить старое и столь важное, то, что вытравили из меня бесконечные процедуры. Это боль въедается в иссохшую кожу, и моя нервозность становится все более явной для надзирателей в белых халатах. Овен даровала мне свою слепую боль. Боль в глазах, от постоянных иллюзий и лжи. Кобальты вместе с мучение одарили меня стойкостью перед непонятным, защитой перед опасным. В тот день нас впервые после дыхательных упражнений отвели в просторную стеклянную беседку, расположенную близ каменной котельной. Белые высокие столы и стулья с подушками из бежевой кожи были предназначены для нас, с потолка свисало множество горшков с декоративными зелёными растениями и голубыми цветами. Я невольно представила как здесь должно быть прекрасно ночью. Стекло открывал вид на небесный купол, и, отсюда он казался особенно странным и манящим. В миг перед глазами вспыхнула молочная полоска посреди бескрайней ночи, на нос и щеки, подставленные воображаемому небу, овеяло колючим морозным воздухом. В конце беседки за широким ткацким станком сгорбившись сидела Телец. Я узнала о ней от одной из воспитательниц, что позже косо разглядывала меня, недовольно щуря змеиные глаза. Седые волосы были собраны в огромный и пышный пучок на затылке, напоминая паучий кокон. Тонкий железный ободок держал на голове взъерошенную чёлку, пепельный руки усиленно ткали материю, а на мягких чертах лица мне виделась никак иначе искаженная утомленностью маска сосредоточенности. В кресле подле трясущейся от усталости фигуры, царски вскинув голову, восседала бледная старушка. Отсутствие ресниц и бровей делали её лицо похожим на засохшее яблоко, а спускающиеся до пола белые волосы были схожи с мотком шелковых нитей. На мгновение мне показалось, что именно из них плетет полотно Телец. Сморщенная рука женщины махнула в сторону лихорядящей фигуры седовласой девушки, тонким длинным когтем цепляя воротник серой кофты трудяги, и впиваясь жёлтым острием в ее затылок. Сверлящий единственную точку палец остановился, сильнее надавливая и прокалывая кожу загривка, и из разодранного места тонкой полоской потекла алая жидкость, а из-под фаланги длинной конечности виднелись багровые ошметки. И тогда я вспомнила. О том, что есть та красная жидкость. О том, как жадны до наших тел местные профессора, о том, что в нас, скованных белыми рубахами, запутанных ложной доброжелательностью, по прежнему протекает жизнь. То, чего больше не осталось в этих людях, и то, что уничтожают они в нас, по мельчайшим кусочкам забирая в свои ненасытные пасти. Режут блестящими скальпелями, дробят на ломтики и с улыбками поглощают, с томлением в глазах слизывая нашу кровь с грязных губ. Не в наших жилах по истине шуршит песок и жёлтая смазка. Я всхлипнула, совсем тихо и незаметно, пока остальные с дикой внимательность и удивлением, словно стояли в шаге от горшка с серебряными звёздами, наблюдали за тончайшей дорожкой крови на теле Тельца, уходившей под шершавый воротник одеяния. Она повернулась в мою сторону не отрываясь от работы, взглянув мне в глаза самыми прекрасными синими очами. В них словно на яву я видела свое лазурное чувство, что в недовольство мне плещется внутри. И оно наконец приобрело истинные краски — чудесное чувство тоски по дому, по старому и утраченному времени. И вечная соль на языке, вдруг стала ощущением холодного глотка воды. Телец смотрела на меня не мигая, лишь пушистые ресницы едва заметно подрагивали. Ни один мускул не дрогнул на лице от боли, пока мерзкая старушка высокопарно изъясняла о важности послушания, и возможности таким образом скорее выручить для себя выздоровление. Я не слушала, упорно глядела на всего за доли секунд ставшее мне близким лицо. Седовласая продолжая работать, легко кивнула мне, по прежнему держа зрительный контакт, а затем волна невыносимой боли разразила мои плечи. Немыслимая усталость сменилась щемящим чувством бычьего упрямства, желания к движению. Я не выдержав вскинула руки к лицу, закрыв ладонями рот, силясь заглушить хлынувшие рыдания. Никто из них не понимал. На меня глядели все. Лишь Телец отвернулась, получив нечто в роде оскорбления из уст царствующей здесь безумной женщины. Две воспитательницы, что стояли у самой стеклянной стены, спешно ринулись ко мне, изнывающей от беспомощности, что озарила меня вместе с приходом в себя. Есть польза в небытии. Нет осознания всего ужаса, что происходит прямо под собственными локтями. Нет страха, что добивает изможденное тело. Телец тоже одарила меня своими составляющими, призвав взглянуть на реальность. И жалости нет места в моих мыслях. — На терапию. — короткий возглас, а затем холодные жёлтые руки подхватывают мои плечи, подталкивая обезумевшее в диком ужасе тело. Никто ничего не поймёт, и для остальных дьяволы в белых халатах останутся милыми наставниками, с добрыми улыбками. На вопросы я отвечала однозначно. Заверяла в доверии, словно уловив те слова в последнем взгляде прекрасных синих глаз. Подведи я немые наставления Тельца, возможно, вновь лишилась бы рассудка.